Еще издали Мушни заметил, что брезентовой палатки ветпункта нет, — но не придал этому значения. Усталый и голодный, но успокоенный и утвердившийся в себе, он медленно поднялся на крыльцо столовой. Именно отсюда десять дней назад увидел он Квирию. Тогда его терзала боль в плече и ничто не радовало. Как же изменилось все за эти десять дней! Квирии больше нет. А Мушни опять стоит на крыльце, усталый, плечо еще побаливает, но как безгранично он любит жизнь, какой веры исполнена душа, хотя друга, Квирию убили, и он не смог отомстить. Вот она, жизнь, как она многолика и непостоянна! Кто может сказать, сладка она или горька? И сладка и горька одновременно. Для одного такая, для другого — иная. И никто не имеет права обобщать свои взгляды на жизнь и навязывать их остальным. Здесь все имеет значение: где ты родился, в какой стране, когда, в каком окружении, как повернулась твоя жизнь. Сколько людей отжило свое, а сколько еще только появится на свет, и уже для всех них, для умерших и еще не родившихся, жизнь — неотъемлемое свойство в своем добром и злом проявлении. А свойство не может быть сладким или горьким, счастливым или несчастливым. Свойство равнодушно, нейтрально, оно стоит над мнениями и чувствами, как все законы мироздания, как жизнь или смерть.
В столовой не было никого, кроме буфетчика. Появление Мушни его удивило.
— Ты еще здесь? — Он справился, верно ли, что Мушни был в горах с Готой. Мушни подтвердил и попросил у буфетчика бритву и мыло.
— А почему убрали палатку? — спросил он.
— Работе конец. Отару в долину погнали, — ответил буфетчик.
Мушни взял бритвенный прибор и улыбаясь спросил:
— Слушай, а как тебя зовут?
— Тедо.
— Тедо? Отличное имя. Но ты небось не здешний?
— Почему? Здешний, я тебе уже говорил однажды.
— Не помню, — еще шире улыбнулся Мушни. — Тедо! А поесть у тебя найдется?
— Найдется, приготовлю.
Мушни вышел из столовой и спустился к роднику. По дороге он посмотрел на то место, где стоял ветпункт. Из земли торчали колышки, очерчивая четырехугольник палатки. Здесь была Тапло! Ему с невероятной силой захотелось увидеть ее. Надо было сразу бежать к ней. Почему-то казалось, что она ждет его в своей комнате, там, где он ее оставил. Но являться к ней таким обросшим! Нет, Тапло — женщина, ей будет приятно увидеть его выбритым и причесанным. Возле родника никого не было. Мушни разделся, почистил пиджак и брюки, выстирал рубаху, отжал ее и постелил на солнце. Потом вымыл грязные сапоги и искупался сам. Приладив осколок зеркала, побрился, увидел в зеркале, что грудь у него совсем белая, а шея и лицо — коричневые от загара. Ополоснув чисто выбритое лицо, он оделся и почти бегом вернулся в столовую.
— Слушай, да тебя не узнать! — вскричал буфетчик. — Прямо красавец!
Мушни смущенно улыбнулся, вернул бритву и мыло а направился к выходу.
— Ты куда? — удивился буфетчик. — Я тебе обед приготовил.
Мушни остановился на крыльце.
— Что-то я не голоден…
— Каурма сегодня замечательная.
Мушни рассеянно слушал буфетчика.
— Скажи мне, а когда Квирию схоронили? — спросил он.
— Четыре дня назад.
— Не успели, значит… — озираясь, сказал Мушни. — И ветпункт убрали…
— Убрали, — подтвердил Тедо.
— Почему все-таки?
— Я же сказал, они работу кончили. Овец в долину погнали, что им здесь делать? Позавчера все улетели на вертолете.
— Все? — переспросил Мушни, спускаясь по ступенькам.
Теперь щуплый Тедо смотрел на него сверху вниз.
— Все отбыли. Ты куда собрался? Идем, каурмы моей отведаешь — пальчики оближешь.
— Каурмы? — спросил Мушни и остановился. — Ладно… И наконец: — А Тапло тоже уехала?
— Конечно. Что ей тут делать? Значит, нести каурму?
Как слепой, поднялся Мушни на крыльцо, вошел в душную комнату, сел за стол и только тогда осознал, что произошло.
Так вдруг навалилась усталость, такую муку претерпевал каждый мускул, каждый кусочек его тела, что он ни о чем больше не мог думать: надо было снова переносить эту жуткую боль, которая до сих пор забывалась, пряталась невесть где, а сейчас со всею яростью и силой обрушилась на него. И все-таки он не терял надежды и чего-то ждал, бессознательно, не давая себе в этом отчета.