Кто-то трясет его за плечо, а он никак не вспомнит, где находится. Пытается нащупать револьвер, но его нет. В комнате двое — один стоит над головой, как привидение, другой — трясет его за плечо.
— Проснись, парень, чего ты кричишь. Это я, не узнал? — Мушни узнает голос.
— Кто это? — уже успокоившись, спрашивает он.
— Это я, Тедо. Вставай.
— А в чем дело?
— Милиционеры вернулись. Они знают, что ты здесь.
— Кто им сказал?
— Не время сейчас об этом. Вставай!
Мушни с трудом узнает во втором человеке Гио.
— Что дальше? — спрашивает он.
— Беги немедленно. Они вот-вот нагрянут и меня заберут, если тебя тут застанут.
— Куда бежать?
— Куда хочешь. Спрячься где-нибудь… Чего ты стоишь? — раздражается Тедо.
— Куда бежать, где спрятаться? — твердил Мушни.
20
Когда милиционеры вошли в комнату Тапло, в ней никого не было…
Мушни отказался бежать и после ухода Гио и Тедо остался лежать на полу… «Будь что будет, — внушал он себе, напряженно вслушиваясь в тишину. — Чему быть, того не миновать». Но едва в коридоре загромыхали сапоги и настала минута, которой он инстинктивно боялся, как зверь, гонимый охотниками, Мушни, не размышляя, вскочил и выпрыгнул в окно.
Наутро он добрался до пастушьей стоянки высоко в горах.
— Пришел? — спокойно спросил Гота. — Уладил свои дела?
— Уладил.
— Он, наверно, есть хочет, принесите ему чего-нибудь, — распорядился Гота.
И Мушни остался с пастухами.
Он опять разъезжал на том белом коне, на котором разыскивал убийц Квирии, снова носил кожанку Тапло, но старался не думать о девушке. Он хотел забыть ее лицо, как человек забывает сон и все случившееся во сне. И в самом деле, разве все, что минуло, не походило больше на сон, чем на явь! Мушни успокоился, разочарование и печаль уже не терзали его, и он ни о чем не задумывался.
Табун двинулся в долину. В горах стояли погожие дни, и Мушни, как и прежде, отрадно было смотреть на золотистую листву деревьев. Кустарники сбрасывали свои изношенные одежды, каплями крови алел на кустах шиповник. Сияющее осеннее небо обещало ясную погоду. Радовало душу веселое журчание ручейков. Отары овец и табуны с топотом спускались по тропинкам, и что-то изумительно прекрасное, утонченное и чистое проявлялось в осенней природе. Мушни ощущал, как это преображение окружающего очищает и будто шлифует его душу. Он словно бы стал более чутким, словно бы глубже что-то постиг. Теперь, если воображение рисовало лицо Тапло, он обращался к нему с любовью и лаской, старался удержать его перед собой подольше, потому что более не винил Тапло ни в чем. В том, что случилось, была виною не Тапло, а судьба Мушни. И он не роптал на свою участь, примирился с ней. Он понял, что от жизни нельзя требовать полного счастья — его не бывает. Счастье и беда неразлучны, как свет и тень. Он благодарил Тапло за то, что она хоть ненадолго, но внесла отблеск счастья в его сумрачную душу. След того озарения навсегда останется в нем. Он был полон благодарности. Никаких упреков, никакого недовольства. Каждый должен довольствоваться малым. Ты есть то, чем создала тебя природа, и на жизнь надо смотреть именно с этой точки. То, что у тебя в душе, — это твоя сущность, а не качество. Нытье — удел слабых, действительность — это и есть несбыточные мечты, вечная грусть о потерянных возможностях, порой подавляемая тоска по тому, что могло бы свершиться, но не свершилось. Мушни понял все это и теперь трезво смотрел на мир, не страшась и не робея.
Когда одним туманным утром пастухи увидели приближающихся милиционеров, Мушни бежать не захотел. Милиционеры поднимались к ним на своих черных конях. Не было сомнений — они знали, что Мушни скрывается здесь. «Как им удалось пронюхать», — удивлялся Гота, стоя вместе с другими над обрывом и поглядывая вниз. Для Мушни появление милиционеров не было неожиданностью, они в его сознании давно лишились реальности и превратились в символ неизбежного.