На свете, вероятно, нет ничего омерзительнее фанатизма. Эгоизм можно хоронить в душе, скрывая его от окружающих, фанатизм же — активен, его душит жажда деятельности, ему хочется развернуться, распространиться, быть всеобъемлющим и единственным. Часто, желая похвалить человека, говорят, что он фанатично влюблен в свое дело. Это неудачное выражение. Меня лично приводят в содрогание фанатично влюбленные в свое дело личности, которые, кроме собственной цели, ничего не видят в жизни. Всякое разнообразие выводит их из себя, они, как в прокрустово ложе, пытаются втиснуть каждого человека и каждое явление в одну-единственную форму. Такие люди ненавидят всякую мысль, отличную от их мысли, не желают прислушиваться ни к каким доводам, что само по себе равносильно ненависти к свободе, ее отрицанию и ограничивает представление о разнообразии жизни. А жизнь интересна и привлекательна именно своим многообразием. Представляю, на что бы походила жизнь, будь все однообразным и однотипным. Безусловно, на смерть! Как можно не чувствовать этого? В мире ничто не стоит на месте. Он ежесекундно меняется, все развивается и движется, и движение это многолико — от простейшего к сложному, от низшего к высшему и наоборот, вместе с движением вперед существует и движение назад, от сложнейшего к простому, от высшего к низшему, и в этом движении, в этом круговороте иногда все повторяется, возвращаясь к однажды уже пройденным формам. Естественно, что и мнения о различных явлениях не могут быть абсолютными для всех времен и всех обстоятельств. Когда мы во что-то верим и убеждены, что сегодня это действительно так, мы, видимо, не должны забывать, что в другое время и при других обстоятельствах та же мысль может оказаться ошибочной. Если не допускать этого и упрямо цепляться за навязчивую идею, далеко не уйдешь. И, если завтра окажется ошибочным то, за что ты сегодня стоял горой, нужно без колебаний отказаться от вчерашнего, отвергнуть, отбросить. Это не беспринципность: признание собственного заблуждения помогает избавиться от него.
В самом деле, нет ничего омерзительнее фанатизма. До сегодняшнего дня не могу забыть я того типа, которого мы с Кахой однажды встретили на море. Давно это было, в студенческие годы. Лето мы провели в Сванети, в альпинистском лагере. После восхождения мы с Кахой решили недельки две отдохнуть у моря. До чего приятно было покинуть горы, из тесных ущелий выйти в бескрайний, открытый простор. Все казалось необычайным — и море, и стоящие вряд вдоль дороги эвкалипты, и акации, и темные кипарисы, проплывавшие за стеклом автобуса. Мы сняли комнату у одного колхозника-рачинца в небольшой, тихой и укромной деревеньке. За окном низкого одноэтажного дома, не смолкая, шелестели листвой инжир и мимоза. Посреди двора, в тени веерообразных листьев пальмы прятались гортензии и белые лилии. Обвитые лианами кедры, сосны и ели стрелами взмывали в небо. В воздухе стоял дивный аромат, настоянный на запахе сосен, эвкалиптов и магнолий, живительным бальзамом вливался в тело, проникал в поры растрескавшейся от мороза кожи, ласкал усталые, задубевшие от долгого напряжения мускулы и суставы. Мы с Кахой вставали чуть свет и по тропинке шли к морю. Росистое поле, заросшее репейником и осотом, искрилось на солнце.