— Угощайтесь, — предложили нам.
Мы что-то положили себе на тарелки.
— Мдаа, — постучал пальцами по столу хозяин и поглядел в окно.
И снова неловкая пауза.
— Не выпить ли нам за здоровье этих юношей, Гайоз?
— Непременно, непременно! — встрепенулся Кахин отец и наполнил стаканы. Почему-то он казался мне утомленным, то радушие, с которым он встретил нас, совершенно не соответствовало апатии, овладевшей им за столом. Он приподнял чайный стакан и коротко пожелал:
— Будьте здоровы, ребята, долгой вам жизни и счастья!
Батони Коте был куда энергичней. Мне думается, он принадлежал к числу тех людей, которым внутренний зуд и нарушенное душевное равновесие не позволяют находиться в состоянии покоя, заставляют вечно искать какое-нибудь новое дело, которому они могли бы самозабвенно служить, проводить некие мероприятия, долженствующие переделать мир. Эти люди верят, что смогут горы своротить и преобразовать вечные законы жизни. Он так стремительно схватил стакан и с таким азартом начал тост, что я подумал — вот и нашел себе новое занятие.
— Будьте здоровы, молодежь! Желаю вам счастья, успеха. Будущее принадлежит вам, — провозгласил Коте, чокнулся с Кахой, потом — со мной и, глядя мне прямо в глаза, назидательно произнес: — Ты должен быть лучше своего отца.
— Каким же был мой отец?
Возможно, задавая вопрос, я тешил себя подсознательной надеждой узнать что-нибудь об отце от постороннего, беспристрастного человека и так волновался в ожидании ответа, что вынужден был поставить стакан.
— Он немного интеллигентничал, — незамедлительно последовал ответ.
— Интеллигентничал?
— Да, да, интеллигентничал, — с неуместным раздражением буркнул батони Коте и снова буквально залез мне в глаза. Изумленный, я мотнул головой, невольно переводя взгляд на батони Гайоза, отца Кахи, словно от него ожидая вразумительного толкования. На его лице не дрогнул ни один мускул.
— Что вы называете интеллигентничаньем? — спросил тем временем Каха. Голос его мне не понравился, было заметно, что он нервничает.
— Его отец позволял себе пить за здоровье царей! — грозные нотки звенели в голосе батони Коте. Мой отец явно чем-то насолил ему, вот он и бесится, — мне стало неприятно от этой мысли, и я смешался. Но Каха не полез за словом в карман:
— За царицу Тамар и я бы с удовольствием выпил!
— Вот-вот! — ядовито усмехнулся батони Коте. — Не советую вам пить за здоровье царей, молодой человек! — подчеркнутое «молодой человек» прозвучало, как «сукин сын».
— Смотря, за каких царей!
— И вам не стыдно такое говорить?
— Это вам должно быть стыдно! — Каха вскочил.
— Каха! — одернул его отец.
— Поосторожней, молодой человек! — бросил батони Коте. — За такие вот рассуждения я написал на его отца куда следует. Не думайте, что я разучился писать.
— Каха, у этого человека лучшие намерения! — воскликнул отец моего друга, вскочил и, положив руку на плечо сына, пытался усадить его, но Каха отшвырнул ногой стул и почти закричал:
— Плевать мне на его намерения. Человека судят по делам, а не по намерениям…
— Молодой человек, я вам советую…
Остановить Каху было уже невозможно.
— Будь у тебя хотя бы спинной мозг, я бы тебе сказал кое-что, да не стоит на тебя тратить слов, ты только плевка заслуживаешь, мразь… — Он плюнул в лицо этому далеко не молодому человеку и вылетел из комнаты, грохнув дверью. Редко доводилось мне видеть столь взбешенного и злобного человека, каким был в тот вечер друг отца Кахи.
Задумчиво дымя сигаретой, я шагал по проспекту Руставели. Стоял прекрасный солнечный день. Передо мной оживало мое собственное прошлое: те люди, что некогда окружали меня, снова были со мной; и многое, до сей поры казавшееся забытым, внезапно выступало из мрака забвения, обретая ту же форму и цвет, которыми обладало когда-то в действительности…
У Кашветской церкви я уступил дорогу троллейбусу, лениво ползущему на подъем. В окне троллейбуса кто-то замахал рукой, и мне показалось, что это приветствие адресовано мне. Поблизости и в самом деле никого не было, но, когда я переходил улицу, гадая, кому махали из окна, мимо меня промчался здоровенный детина и успел на ходу вскочить в троллейбус, уже отошедший от остановки. Видимо, это махали ему. Я вошел в сквер и присел на скамью. Рядом со мной сидел старик в очках и читал газету. Неподалеку от нас праздный фотограф разговаривал с какими-то людьми. И тут мне вспомнилось, что в этом сквере любил отдыхать дядя Илико…