— О, это величайшее творение фра Анжелико! «Благовещенье»!
Несколько минут мы молча разглядывали «Благовещенье», после чего дядя Илико продолжал:
— Разве только Леонардо, Рафаэль, Ботичелли и Микеланджело творили в эпоху Ренессанса? Нет, мои дорогие! Это было время титанов. Все творцы тех веков были гениями! — тут я замечал, что Илико обращается вовсе не к нам, а в странном экстазе возражает неведомому собеседнику, вероятно, тому, который где-то и когда-то не разделял этой истины. — Эпоха Ренессанса породила — вот! — автора-этой картины фра Анжелико, Карпаччо, вот фрагмент одной из его фресок, прелесть, не правда ли?
И продолжал сыпать именами:
— Пьеро ди Сано, Пьеро делла Франческа, Донателло, Филиппо Брунеллески, разве назовешь всех?
Илико извлекал из шкафа пудовый альбом и стремительно — у него дрожали пальцы — распахивал его:
— Взгляните на этот храм. Чем он уступает собору святого Петра?
Лично я не имел ни малейшего представления о соборе святого Петра, но увлеченный Илико не замечал ничего вокруг:
— Это Санта-Мария дель Фьоре, построенная Брунеллески во Флоренции. Взгляните на ее купол! Ах, юноши! Разве не величественно?
— Величественно, — киваем мы.
— Некоторые из наших соотечественников мнят, будто грузинские зодчие не имели себе равных. Это смехотворно, юноши, смешон и плачевен подобный самообман. Если бы это касалось только архитектуры — еще ничего, но…
— Разве наша архитектура плоха? — недоумевали мы.
— Кто это сказал? Прекрасна, великолепна, но… — Илико дрожащими пальцами продолжал листать альбом, и голос у него менялся. — А дворец Дожей плох? Или эта падающая башня? Хе-хе, юноши! Нашему народу присущ один серьезный недостаток: каждый пыжится представить себя таким, каким он не был и не будет никогда. Трус корчит из себя героя, нищий — миллионера, бестолочь мнит себя гениальностью, и этому несть конца. Некоторые видят в этом аристократизм духа, но я не сторонник подобного мнения, сие весьма попахивает плебейской спесью. Вот и получается, мои дорогие, что у нас отсутствует истинное представление о самих себе, мы вечно шарахаемся от необоснованного оптимизма к крайнему скептицизму. Мы или чересчур беспечны или излишне разочарованы, или превозносим себя сверх всякой меры или совершенно пренебрегаем собственными талантом и способностями. Не можем найти золотую середину в оценке собственной персоны. Мы, юноши, лишены чувства меры! Мы все — беспечный, поверхностный народ, неглубокий и переимчивый, показной блеск слепит нас и застит все остальное. Появись среди нас двое-трое истинно великих человека, мы не поймем и не оценим их. Хе-хе…
Затаив дыхание, ловили мы каждое слово одержимого старика. Смысл его высказываний не доходил до нас, многочисленные иностранные, итальянские имена, которыми он строчил как из пулемета, сбивали нас с толку, но Илико это мало волновало.
— Да, мои дорогие! Немало ценностей создано нашим народом, но и другими создано не меньше. Каждая нация вносит лепту в сокровищницу мировой культуры, соответственно собственным способностям, одни больше, другие меньше… Если наши предки первыми начали обрабатывать руду, мы вправе гордиться этим, но разве у других меньше поводов для гордости? Хе-хе, юноши… Нам надо еще научиться ценить себя, не переоценивать, мои дорогие, а именно ценить, ценить по заслугам.
И Илико снова тащил нас к картинам.
— Книги и искусство лучше всякой возлюбленной! — провозглашал он. — Взгляните на эту картину! Перед вами Мона Лиза Джоконда, жена некоего толстосума, сама по себе она ничего не представляла, — лицо Илико презрительно кривилось. — Что может представлять из себя женщина? Ничтожество ей имя, как сказал Шекспир, — тут он снова вперял в нас пристальный взгляд, недоверчивый, враждебный. — Я ни во что не ставлю тех, кто бегает за девчонками. Истинно духовная дружба возможна только между мужчинами, не так ли?
В комнате стояла тишина, и в этой тишине его голос звучал угрожающе:
— И у гениального Микеланджело Буонаротти был задушевный друг, некто Томазо Кавалиери, которому тот посвятил стихи, воспламененные этой любовью. О такой любви говорит Платон в своем «Пире». Да! Я полюбил вас, потому что вижу в вас друзей по духу и хочу стать вашим духовным наставником в этой дружбе. Если ваше поведение не разочарует меня, может быть, и я посвящу вам стихи, все зависит от вас. Мне хочется, чтобы вы чаще заходили ко мне, так как я надеюсь, что дружба со мной выведет вас обоих на верный путь и вы не станете увиваться вокруг какой-нибудь дурочки. Не правда ли, друзья?