— Дед его большим человеком был…
— Тот, что в Баку караван-сарай держал?
— И караван-сарай, и к нефти руки приложил.
— Знаю, как не знать.
Глаза у тебя слипаются, а старик продолжает упрямо, резким голосом:
— Потом в Тифлис прикатил. Верхние бани тоже он строил и одну школу — на Авлабаре подарил народу. Собственный дом имел в Сололаках, свой выезд. А как революция грянула, разорился. Все отобрали. Жена его княжеского роду была, княжна, в общем, к сладкой жизни привыкла, ну и, известное дело, как он вылетел в трубу, дала деру…
— Знаю, я тогда в подмастерьях ходил, если помнишь, был такой Дарчо Дарчиашвили…
— Как не помнить, большой ловкач был…
— Так вот, она к нему ходила, «на заказ» все шила…
— А я про что говорю? Обанкротился он, сначала гардеробщиком пристроился в собственной бане, потом сторожем ночным… И днем там же спал. Жил впроголодь, так и умер, а богатство прахом пошло…
— Что поделаешь, такова жизнь.
— В том-то и дело…
Больше ты ничего не слышишь. Сознание заволакивает туманом. Разум отключается, а когда ты приходишь в себя, в чайной опять полно людей. Все тело болит, ломит, и так хочется покоя, что готов растянуться на полу, но в окно уже таращится дневной свет, огромное стекло заиндевело от утренника. Нехотя, как избитый, поднимаешься ты и выходишь на холод из галдящей теплой чайной, на улицу, где гаснут мираж чайной и огни, которые в туманной ночной мгле представлялись далекими планетами. Утро резкое, грубое, морозное как палкой бьет тебя по лицу, и улица, еще серая в такую рань, окончательно выводит тебя из дремы. Как преступник, вобрав голову в плечи, ты бредешь прочь, не зная сам, куда идти…
…В ту пору, из-за Мери восстановив против себя многих старых друзей, я бывал частым гостем в этой чайной.
Старик, сидевший рядом со мной, встал, свернул газету, засунул в карман и медленно пошел по дорожке. У него было приятное лицо очень доброго по натуре человека. Вольно или невольно, но у каждого из нас найдется за душой какой-то грех, однако некоторые и в старости выглядят такими же безгрешными и чистыми, как в детские годы. Эти люди заслуживают большего доверия. Я верю, что жизнь свою они прожили чище, чем брюзжащие, вечно недовольные и сердитые старики. Этот старик показался мне добрым. Давеча, когда он попросил спички, я посмотрел на его протянутую руку и заметил: у него были почерневшие, сплющенные, неровные ногти. Такие ногти бывают у сапожников, они часто попадают молотком по пальцам. Может быть, этот старик был сапожником?
Он медленно уходил по дорожке. Спустился по лестнице, пропал в толпе маклеров и их клиентов, показался снова, держа путь к нижнему скверику. Когда старик скрылся из глаз, я снова стал смотреть на город, на тот берег Куры и отливающую на солнце бронзой Махатскую гору. Какой-то блеск у ее подножия резанул по глазам, видимо, там стекло отражало солнечные лучи. А в садике фотограф снимал двух приезжих, по виду юношей, на фоне кустов боярышника.
Я сидел в сквере и разглядывал прохожих. Резвые девушки, звонко смеясь, проходили мимо меня. С ними были симпатичные ребята, намного лучше и моложе меня, но, поймав жадный взгляд, девушки все-таки воровато на меня покосились. Какой прекрасный город Тбилиси, почему-то подумалось мне. Мы, тбилисцы, очень часто не замечаем его прелести, хотя твердо знаем, что второго такого города нет, и не дай бог, если кто-то возразит нам, тут мы никого не пощадим. Все это совершенно естественно, но наверное, так же естественно, что глаз привыкает к красоте, и в конце концов мы перестаем замечать ее. Обжившись в самом прекрасном месте, человек постепенно теряет способность ценить прелесть окружающего, потому что прекрасное относится к сфере души, а не быта. Для того чтобы воспринимать прекрасное, созерцать и ценить его, необходимо определенное настроение, свобода и воля, не скованные мелкой повседневностью.
Но достаточно ненадолго покинуть Тбилиси, забыть однообразие его буден, чтобы с иной силой всколыхнулись в твоей душе его неповторимый облик, чугунный отлив его окрестностей, многогранность контуров, неугомонный, шумный ритм, и тогда он предстанет перед тобой как неведомая, еще неоткрытая реальность, которая окрыляет твою фантазию, и она, расправив крылья, сметает с него самого, с твоего города, пробудившего эту фантазию, все мелочное, недостойное, унижающее его, и поразительно прекрасным является он твоему взору. Фантазия — не только бесплодная мечта, она — широта видения и глубина воображения. Необходимо обладать фантазией и воображением, если хочешь увидеть что-нибудь на этой земле…