Я знал, что Вахтанг великолепно устроился. Чем же в таком случае мог быть недоволен батони Давид? Но, по словам Кахи, он прежде всего был творец, то есть человек, пытающийся проникнуть в глубь вещей и явлений; а если к тому же он действительно был одарен талантом и умением созерцать, без чего творец немыслим, невозможно, чтобы он хотя бы подсознательно не ощущал убожества собственного бытия, ибо где-то в сокровеннейшем уголке души главным для него оставался все-таки творческий успех, а не, скажем, карьера. Трудно сказать, кто и какую цель ставит перед собой, когда берется за перо, но одно совершенно ясно: как бы мы ни обманывались на свой счет, мы лучше всех знаем, чего мы стоим. Некоторые, кому эта правда не по душе, всячески борются с ней, прибегая к разным ухищрениям и уловкам. Иногда закрывают глаза, чтобы не видеть нежелательного, но реальность берет свое. Разве борьба с реальностью имеет какой-нибудь смысл? Не лучше ли сделать эту реальность такой, чтобы не стыдиться ее?
Однако подобное желание присуще далеко не всем, оно не столь выгодно. Некоторые предпочитают закрыть глаза и воображать что угодно. Скажешь: я гений — будешь гением. Скажешь: великий патриот — будешь великим патриотом. Короче говоря, мни себя кем угодно, им и будешь, необходимо только покрепче зажмуриться да заткнуть уши. Милостью этого способа муж моей тетки воображал себя непревзойденным ученым. Но и он был человеком того же типа, что и батони Давид, больше всего любил блага, которыми обеспечивало его имя ученого. В те годы сплошная фальшь окружала меня. Меня прямо выворачивало, когда я наблюдал, как в этих серьезных по виду семьях до двух часов ночи, бесконечно дымя, пили чай или кофе и неутомимо болтали о культуре, науке, об искусстве и родине, хотя не нужно было большой прозорливости, чтобы понять, что все это — и наука и родина — понадобилось им, чтобы убить время, чтобы скрыть собственную никчемность, и все это переливание из пустого в порожнее никому не приносило пользы. Но высокопарная болтовня продолжалась изо дня в день, и, глядя на этих людей — некоторые из них изъяснялись для пущей важности только на русском, тогда как их ближайшие предки копались в земле где-нибудь в Мачхаани или Матходжи и думать не думали, что их сыновья или дочери так легко забудут родной язык и проявят удивительные способности в освоении чужого, — мне невыносимо хотелось покинуть Тбилиси, уехать куда-нибудь в деревню, стать земледельцем, единокровным сыном природы.