Что Гия пил горькую, я убедился почти сразу, как они вселились в наш дом. В один прекрасный день мы столкнулись у парадного. Точнее, я шел домой и увидел — он стоит у парадного, а двое подонков из нашего квартала, которых я с детства знал и любовью не жаловал, наседают на него. Этот высокий белокурый мужчина выглядел в тот момент таким беспомощным, растерянным и бледным, что я пожалел его. Обеими руками он защищал карман длинного до пят макинтоша; в кармане, судя во всему, находилась бутылка.
— Прошу вас, оставьте меня, у меня нет времени, — твердил он.
— Пошли, тебе говорят, — орал один из подонков по имени Рафик, которого я не переносил с детских лет. Куда они тащили моего беспомощного соседа, я не мог понять.
— Что вы хотите от этого человека? — спокойно и вежливо поинтересовался я, подходя ближе. В глазах Гии мелькнула искорка надежды.
— Ты что, его знаешь? — спросил Рафик.
— Да, знаю. Что вы к нему пристали?
— Так вот, не суйся не в свое дело, иди и не встревай!
— Что им от вас надо? Чего они прицепились? — спросил я у Гии.
— Водку требуют, вместе, говорят, разопьем, — беспомощно улыбнулся тот и посмотрел на карман, — а я не хочу с ними пить.
— Идите отсюда, — повернулся я к Рафику. Однажды, много лет назад, он уже получил от меня, поэтому сейчас я разговаривал с ним совершенно спокойно.
— А ты не пугай меня! — повысил голос Рафик.
— Убирайся, тебе говорят! — Я тоже повысил голос и толкнул его в плечо.
— Ах, вот как! Руки распускаешь?
— Проваливай отсюда!
В этот миг Гия вклинился между нами, обнял меня — он оказался выше на целую голову — и взмолился испуганным, дрожащим голосом:
— Прошу вас, оставьте, не стоит из-за меня ввязываться в неприятности…
Воспользовавшись минутой, Рафик с приятелем ретировались. Я и Гия остались у парадного одни. Волнение мое прошло, и я внимательно оглядел его. У него были крупные, красивые руки, которые он прижимал к груди, силясь что-то сказать, но волнение мешало ему. Бронзовому лицу очень шли зачесанные назад длинные золотистые волосы. Когда он обнял меня, пытаясь остановить, я подумал, что бог не обидел его силенкой, но вид у него был какой-то болезненный. Гия старался улыбнуться. Может быть, он был пьян, но я этого не заметил, только взгляд его поражал странной безвольностью.
— Я очень извиняюсь… Мы, кажется, соседи?..
Обычно он проходил мимо, не удостаивая меня даже взглядом, и я никогда не думал, что он замечает кого-нибудь.
— Я очень беспокоюсь… Как бы из-за меня вам не попасть в неприятную историю… Это такой народ…
— Об этом не беспокойтесь.
— Как мне отблагодарить вас? — стыдливо улыбнулся он и покосился на карман. — У меня есть водка, может быть, составите мне компанию?..
Пить мне не хотелось, но было интересно поближе познакомиться с этим странным человеком. Поэтому я не стал отнекиваться, и мы поднялись на четвертый этаж. Гия провел меня в комнату. Половину ее занимал черный блестящий рояль, на крышке которого стояла аккуратная стопка нот. На стене висели портреты миловидной брюнетки в белом платье и интересного мужчины артистической наружности.
— Это мои родители. Они были музыкантами. Отец — профессор музыки. И я музыкант. И сестренка моя собирается посвятить себя музыке, — объяснил Гия.
Поставив бутылку на рояль, он вышел в кухню за рюмками. В окно можно было увидеть здание, стоящее на противоположной стороне улицы, серое, с узкими окнами, и толстые электрические провода, натянутые между столбами. Еще виднелась макушка клена. Когда Гия вернулся, я по-прежнему рассматривал портреты его родителей.
— Странно, не так ли? — обратился он ко мне. — Мать моя была немка. Вам когда-нибудь случалось видеть такую смуглую немку? А я вот блондин, весь в отца.
Потом мы выпили по рюмочке и закусили конфетами, которые Гия принес на блюдце и поставил рядом с бутылкой. Пол, стол, стулья — все блестело в этой комнате. Я подивился чистоте, посчитав это заслугой сестренки Гии.
— Хотите, я вам сыграю Бетховена?
— Сыграйте.
Гия присел к роялю и взял несколько аккордов.