— Знаешь, кого я сегодня встретил? — вспомнил вдруг я, удобно устроившись на мягком кожаном сиденье, и тронул Вахтанга за плечо.
— Кого? — он смотрел вперед. Узкая улица была забита машинами, и мы стояли, ожидая, когда тронутся передние.
— Шалву Дидимамишвили.
— А-а, Шалву, — Вахтанг тронул машину. — Сколько лет я его не видел, как он, все пьет?
Я вспомнил, что познакомился с Шалвой через Вахтанга…
— Видимо, пьет…
Машина медленно прокладывала себе путь по улице Марджанишвили. У театра я заметил очень красивую женщину… Да, с Шалвой меня познакомил Вахтанг, и сейчас, когда я понял, что он почти не помнит бывшего музыканта, не интересуется его судьбой, я еще раз явственно ощутил, как мы отдалились. Словно это был тот и все-таки не тот человек, которого некогда знал и любил я. Теперь он производил впечатление сдержанного, делового человека. А у той красотки перед театром были высокие бедра, обтянутые узким платьем, черные, блестящие, зачесанные назад волосы… Конечно, столько лет не встречались, не мудрено отвыкнуть друг от друга, приобрести иные интересы, отчего неясность и отчуждение, словно трещина, пролегшие между нами, показались мне совершенно естественными.
Машина свернула на Плехановский. Что ни говори, приятно сидеть в этой мягкой новенькой «Волге». Как ни крути, я — горожанин и соскучился по городу, соскучился по этой толпе прохожих, которых вижу за окном автомобиля, соскучился по городским женщинам, что с сумками в руках входят в магазины с широкими витринами и выходят из них, идут парами или поодиночке, юные, тонкие или широкобедрые, зрелые женщины; те, что постарше, ведут детей в школу или возвращаются с ними домой; одни кокетливо покачивают станом, смеются, радостно блестят глазами, другие задумчиво и хмуро следуют своим путем, печать горя и забот лежит на их лицах; вот встретились две старинные приятельницы, остановились на краю тротуара, увлеклись разговором. Соскучился я и по мужчинам, по молодым парням, которые бойко спешат куда-то, торопятся, или бесцельно подпирают стены, или провожают своих подружек, может быть, в какую-нибудь тайную, укромную комнатку, бог знает, где она находится, в каком уголке города, и какие невыразимые языком наслаждения ожидают их там; по пожилым мужчинам, что внушительно шагают по тротуару; по мальчишкам и девчонкам, резвой, голосистой городской детворе, наполняющей улицы своим щебетом…
Странная радость согревает тебя при виде всего этого, когда после долгой отлучки окунешься в любимый город. На протяжении последних лет я привык к грязи, к размытой дождями дороге, к свежему воздуху, я старался меньше вспоминать о городе, обо всем, что с ним связано. Но сейчас я чувствовал себя не совсем обычно, я был беспричинно счастлив, видя каменные многоэтажные дома, асфальтированные улицы, и немного досадовал, что путь мой лежит опять на вокзал… Впрочем, машина наша ехала вовсе не к вокзалу, а свернула направо, в сторону бывшего Воронцовского моста. Мы остановились у одного из домов, Вахтанг спросил у жены, кому из них лучше подняться наверх.
— Мне подниматься на пятый этаж? — с упреком взглянула на него Софико.
Вахтанг засмеялся; вместо извинения объяснил мне, что должен зайти за приятельницей и мигом вернется. Он вылез из машины, обошел ее спереди и скрылся в подъезде. На нем был дорогой, с иголочки костюм, когда он проходил перед машиной, ветер отнес вбок его галстук…
— Как ты, Тархудж? — в который раз спросила Софико, дружески и ласково улыбаясь. И все-таки она была чужой, всего лишь отражением былой, воздушной Софико. Повернувшись, она смотрела мне прямо в глаза. Нет, ничего в ней не осталось от той девушки, кроме внешности…
— Так себе, — улыбнулся и я.
— Очень рада тебя видеть…
— Я тоже…
— Сколько мы не встречались?
— Вечность.
— Знаешь, тогда, в больнице, я навещала тебя.
— Знаю.
— Откуда? — удивилась она, поднимая брови.
— Слышал твой голос.
— Врешь, ты был без сознания.
— И все-таки слышал.
— Эх, быстро летит жизнь, — заключила Софико, складывая руки на спинку кресла и упираясь в них подбородком. Я невольно откинулся назад, словно испугавшись ее близости.