— Ого! О любви, значит, говорили?! — с улыбкой проговорил Вахтанг. — Приятно вспомнить молодость. — Он тронул машину.
— Не напоминайте мне о любви! Я сейчас так влюблена, что ночами не сплю, — рассмеялась незнакомка.
— А ты принимай снотворное! — вежливо посоветовал Вахтанг. Но в этой вежливости сквозило раздражение.
— Благодарю за совет, — иронически отозвалась девушка.
Софико предложила нам познакомиться. Мы кивнули друг другу. Машина наша неслась. Назад убегали улицы, деревья, прохожие, навстречу мчались машины всех марок и цветов, автобусы, троллейбусы, мотороллеры; Софико с подругой, не умолкая, болтали о вечеринке на чьей-то даче в Цхнети, где рекой лились шампанское и коньяк, где всю ночь крутили пластинки, привезенные кем-то из-за границы, танцевали, веселились; вспоминали о ком-то, кто купил великолепную машину и на следующий же день разбил ее, о скандале, случившемся в каком-то исследовательском институте, о фильме, на закрытый просмотр которого они все-таки прорвались; кто-то построил такую пятикомнатную квартиру, которая в тысячу раз лучше шестикомнатной другого их знакомого; разошлась образцовая семья их приятелей, потому что муж застукал жену с кем-то, между тем жена, оказывается, мстила мужу, потому что раньше застала его с такой-то… Я сидел в машине как посторонний, как случайный попутчик и, глядя на них, убеждался: моя вера, что человек непременно должен смотреть на небо, непременно должен ощущать под ногами землю, непременно должен проливать пот и в поте лица своего добывать насущный кусок хлеба, что его должны притягивать не асфальт и бетон, но поле и лес, горы и море, что запаху бензина он должен предпочитать аромат цветов и свежего сена, что, оставшись лицом к лицу с природой, он должен познать и выявить самого себя, а не растворяться в толпе, где ты по-всякому маскируешься и забываешь или вообще не можешь понять, что ты есть, кто ты, зачем явился сюда… — походила на мечту наивного романтика!
Наконец, машина остановилась у здания вокзала, перед которым на широкой площади кипел круговорот такси, трамваев, автобусов и троллейбусов. Сотни людей, выходя из метро, устремлялись кто куда, а рекламы, водруженные на высоком здании, призывали их пить коньяк, шампанское, пиво, грузинский чай, а накопленные деньги хранить в сберегательной кассе. Я открыл дверцу и горячо поблагодарил Софико и Вахтанга.
— К нам не зайдешь? — спросил Вахтанг.
— Извини, Тархудж, — сказала Софико, переглянувшись с подругой. — У Эло гости из Ленинграда, мы должны свозить их в Мцхету, а то бы никуда тебя не отпустили.
— Не стоит извиняться, всего хорошего!
Я вышел из машины и почему-то вздохнул с облегчением. Вахтанг последовал за мной. За его спиной открывалась широкая Вокзальная улица, длинная и прямая, как линейка, уходящая к площади Героев и еще дальше, туда, где склоны Мтацминды обрезали пространство. Троллейбус сворачивал с Вокзальной улицы на площадь.
— Снова пропадешь надолго?
— Не знаю, Вахтанг, посмотрим.
— Напиши все-таки.
— Непременно.
— Ну, всего доброго, Тархудж! Жаль, что мы едем не домой, а то бы…
Мы пожали друг другу руки. Потом Вахтанг сел в машину, женщины помахали мне:
— Прощай!
— Прощайте!
И машина тронулась. Я пересек тротуар и вошел в здание вокзала.
У касс было немного народу, но не все обладали элементарным терпением, и некоторые старались пролезть без очереди, создавая лишний галдеж и скандалы. Почему мы так малодушны, нетерпеливы, даже в очереди постоять не можем! До каких пор будем жить эдак беспорядочно, хаотично и бестолково? — думал я, продвигаясь к окошечку кассы. Потом купил билет, спрятал в карман и поднялся в зал ожидания. Все скамейки там были заняты, и пахло довольно скверно. Черный, как арап, детина храпел вовсю, развалясь на одной из скамеек. Носки его спустились, рубаха задралась, обнажив мохнатый живот. Интересно, что привело его в этот город? Чего слоняется здесь столько народу, чего им не сидится на своих местах? Я зашел в туалет. Цементный пол был посыпан мокрыми опилками. Когда я мыл под краном руки, невольно взглянул в разбитое зеркало. Это зеркало напоминало мне далекую ночь, когда однажды, давно это было, возвращаясь с гор, я приехал в Тбилиси ночным поездом и именно перед этим зеркалом мыл руки. То лицо, которое смотрело на меня тогда, совершенно не походило на теперешнее, да и волосы у меня были погуще. Тогда я был небрит и тяжелый рюкзак оттягивал плечи. От усталости и бессонной ночи я еле держался на ногах, но стеснялся заявиться домой в такое позднее время. И, расположившись на одной из скамеек в зале ожидания, заснул как убитый. Утром я проснулся от холода, поднял голову — за широкими окнами огромного гудящего зала мерцал серый, холодный рассвет. Со сна я не сразу пришел в себя, мне показалось, что я все еще в поезде, и я спросил какую-то деревенскую женщину, сидящую на соседней скамейке: «Хашури проехали?» Мой вопрос, должно быть, удивил ее, но уже не помню, что она ответила. А в Тбилиси меня ждало страшное известие — за день до моего приезда зарезали моего друга Цотне…