— Не так ли, Тархудж? — ощутил я на плече руку Зуры.
— А?
— Небольшие поминки все-таки необходимы, если не здесь, то в ресторане. Что ни говори, а без этого не обойтись…
— Ты прав, — механически ответил я, снова уходя в свои мысли.
…Поэтому мне кажется, что смерть дяди Ираклия — все же большая потеря, хотя мир и человечество как будто ничего не потеряли, возможно, даже создали другого, ибо лишь для человека не существует возмещения смерти. Поэтому для меня невосполнима утрата дяди Ираклия, Цотне, Важа; я знал и любил их. И оттого, что я любил их, мне невозможно встать на объективную точку зрения и равнодушно воспринимать их уход. Кто знает, может быть, любовь препятствует познанию истины, может быть, для постижения ее необходимо полное хладнокровие? Но равнодушие не человечно. Тогда получается, что животное ближе к истине, человек отчужден, удален от природы, а разум подобен недугу, несущему страдания. Если так рассуждать, выходит, что мышление не естественно, естественна животная покорность, но разве современный человек может, сложа руки, покоряться судьбе? Разумеется, нет. Он не может существовать без любви и пусть даже тем самым приковывает себя ко всему преходящему, и если эта любовь отторгает его от истины, существующей вне и независимо от его сознания, я предпочту ту истину, которую создал он сам. Все это было как будто ясно, лишь с одним я не мог примириться — почему должен был так жестоко страдать человек, подобный дяде Ираклию — добрый, чуткий, благородный? Если жизнь одинаково безразлична ко всем, тогда какой смысл в доброте и благородстве? Как видно, жизнью все-таки управляют другие законы, другая истина, а не та, которую создал человек.
Я встал и посмотрел на Каху. Мы были одни. Зуру отозвали с минуту назад.
— Жизнью управляет рок, а не нравственные законы, не так ли? — с улыбкой спросил я Каху.
— Так. Господь знает, что умствования мудрецов суетны, — добавил мой друг.
Я улыбнулся. Он еще не забыл свое любимое изречение. Опершись о перила, Каха сосредоточенно курил. Он выглядел уставшим и похудевшим. У меня почему-то заболела поясница, я положил руки на пояс и потянулся.
— Эх, не могу понять, как должен жить человек? — сказал я. Когда я произносил эти слова, передо мной встало лицо дяди Ираклия, я думал о распаде их семьи.
— Спокойно, — ответил Каха.
— А если покой невозможен?
— Значит, спокойная жизнь не твой удел.
— Только и всего?
— Пожалуй.
Потом мы с Кахой ушли оттуда и, несмотря на то, что давно не виделись, почти не разговаривали. Погода окончательно испортилась. Ветер как будто улегся, но черные тучи заволокли небо, заметно стемнело, хотя до вечера было еще далеко. В воздухе запахло дождем. Приятно было идти по притихшей улице, словно по тоннелю, образованному строем деревьев, сомкнувших в вышине ветви. Это был старый квартал. Не такой старинный, как Ортачала, но и здесь, наверное, не сыщешь дома, построенного позднее девятнадцатого века. Сейчас бы фаэтон, да булыжную мостовую вместо этого асфальта под колеса, и ты — в минувшем столетии. Мы прошли этот уютный тихий и славный квартал, вышли на шумный проспект Плеханова и свернули влево. Прокатились раскаты грома, стемнело еще заметнее, а там и дождь припустил. Сразу повеяло прохладой. Народ кинулся врассыпную. Женщины прикрывали головы сумками, а мужчины смешно подпрыгивали на бегу. Мы спрятались в первом попавшемся парадном, где стоял теплый запах пыли, к которому сейчас примешивался проникавший с улицы запах дождя. Покрышки троллейбусов и автомобилей с шипением скользили по асфальту. Струи дождя дробились о тротуар. В окна троллейбусов пялились удивленные или насмешливые пассажиры. Некоторые из них, наверно, радовались, что находились в укрытии. Потому и смеялись. С листвы деревьев лились потоки, лужи расширялись на глазах. Ветер заносил брызги дождя в подъезд. Мы отступили. Посвежело и потемнело еще больше.
— Самая погодка выпить, сколько времени мы с тобой не чокались? — улыбнулся Каха.
— Я теперь редко пью, — попробовал отказаться я, но…
— Сегодня все-таки выпьем, — мой друг снова улыбнулся с таким видом, будто от моего ответа зависела его судьба. Делать было нечего, я согласился.