— Вот как! А если я тебя за это в расход?
Пленный виновато улыбнулся, пожал плечами:
— Думал отстреляться.
— Что ж не отстрелялся? — цепкие глаза сощурились.
— Патроны кончились.
— Ага… — хозяин бесшумного автомата нахмурился, а глаза его посмотрели на пленного с нескрываемым удовольствием.
— Азовец? Признавайся.
— Нет, — торопливо пояснил пленный, — ВСУ.
— Доброволец?
— Мобилизованный.
Я с щемящим любопытством смотрел то на цепкие глаза, то на пленного.
— Понятно. Почему сам не сдался?
По лицу пленного скользнула горькая усмешка.
— У вас тут медом не намазано, правда?
— Правда, — ответили глаза со спокойствием очень зловещим.
Повисло молчание.
— К тому же я, как и ты, присягу давал, — продолжил пленный рассудительно, — А раз давал, значит надо родину защищать. Правильно я говорю?
— Правильно, — ответили глаза и похолодели.
— Вот и я думаю, что правильно, — сказал пленный.
Кругом одобрительно заулыбались, а офицер без знаков отличия нахмурился:
— Просрал ты родину. Давай об этом не будем.
— Давай не будем, — согласился пленный и опустил голову.
В цепких глазах заблестели какие-то рыжеватые искорки и их хозяин спросил пленного, направляясь к выходу:
— Лицо мне твое знакомо. Ты в Павловке 8 мая случаем не отдыхал?
Пленный отрицательно покачал головой.
— Ладно (пленному). Всё тогда (офицеру), — искорки в глазах потухли и их хозяин вышел.
По дороге на базу мне почему-то вспомнились перебитые выстрелами в упор ноги наших летчиков, перерезанные шеи десантников, раскатистое «Слава Украине!» изо рта, обезображенного звериной яростью, возле заколотого в подъезде связанного русского пленного и, накануне ночью, ненавидящие женские крики на украинской мове с пеной в уголках рта.
И было оцепенение и растерянность оттого, что это происходит наяву, а еще оттого, что эту звериную жестокость нечем крыть.
Вскоре нашлось, чем крыть. Звериной лютой ненавистью, которая силой и яростью своей превзошла страх перед наказанием и муки непреложного раскаяния. И ненависть эта проснулась в солдатах с георгиевскими ленточками, осатаневших от жестоких изуверств нацбатальонов, грузинского легиона, садистов из теробороны. Украинцев, особенно тех, кто служил в нацбатах, перестали брать в плен. С солдатами ВСУ было иначе: сдался до боя — живи; но если попался в бою — не обессудь. И вот, украинцы стали бояться плена пуще смерти, да и в плен их стали брать ровно столько, сколько нужно для обмена на своих и чтобы еще не обременительно было (надо же пленных кормить, лечить, охранять надо). В общем старались не брать в плен. Оставляли тех, кто на первом допросе смог доказать свою ценность, выкладывая сведений больше, чем другие. А уж если на пленном оказывались татуировки или у наших появлялись прочие какие сомнения на его счет, то берегись! Вот, что было. Нда.
В машине мы с капитаном снова разговорились. Я рассказал, как израильтяне в ответ на убийства своих граждан федаинами проводили карательные акции в палестинских селениях. Жестокость? Без сомнения. Узаконенная и эффективная. К тому же так государство бережет своих солдат от того, чтобы они не превратились в зверей, над которыми творят самосуд.
Но ведь это немыслимо без сильной государственной воли и решимости. С этим у нас кудряво.
Капитан склонил голову, не согласившись ни с первой мыслью, ни со второй, закурил и сказал в темноту:
— Пленного этого уже должно быть шлепнули, знаешь…
Уррра! Сегодня еду в действующую бригаду морской пехоты Тихоокеанского Флота. Рад несказанно. Ничего не обещали, понятное дело. Но намекнули, что пару дней смогу побыть на передовой с разными подразделениями морпехов.
Перед моим отъездом капитан попросил меня быть благоразумным и ни при каких обстоятельствах не проситься к танкистам. За последние две недели мы подружились. Капитан оказался интересным собеседником. К тому же у него богатый боевой опыт (ему бы книгу писать!). К тому же я взялся собрать деньги на покупку машины для нашего отряда. В общем не скрою — приятно думать, что моему возвращению здесь будут рады.
Подъем в 7:30. Благодать еще и оттого, что облачно и свежо. Я с вечера собрал вещи, а именно: спальник, пенку, медицинские подсумки, фляжку, комплект свежего белья, витамины) и после короткого завтрака (галеты с паштетом, чай с повидлом) тронулись. По дороге купил сигарет и пива в подарок и около 9 утра прибыл в расположение гвардейской бригады морской пехоты ТОФ. Меня поселили в офицерской кают компании дома культуры — в тесной комнатке, смежной с залом, в котором располагался штаб бригады. Вероятно из-за меблировки комнаты (шесть кроватей, одни нары и вешалка) настроение в комнате спальное: тихо, сумрачно, спокойно. Только из-за двери доносятся приглушенные голоса штабных, треск раций и мохнатый рык начальника штаба. Офицер из подразделения психологической работы (есть у нас и такое подразделение) провел меня по расположению бригады и подвел к группе офицеров в штабе. Офицеры перемигивались, нудились, слушая человека в черно-белой тельняшке с наглыми глазами на гладко выбритом выкормленном лице. Тельняшка курила, процеживая сквозь редкие зубы табачный дым, а из густого табачного облака гудел с невыразимой ласковостью и грустью ее бархатистый голос: