Расплата
Вагон качается на воркутинской ветке. Декабрь 52-го года. Конец декабря. Застылые тела зеков лежат на нарах, скрюченные, окоченелые, безмолвные. Дрова закончились еще вчера, печь заиндевела и в её черной раскрытой пасти гуляет ветер. Под потолком качается "летучая мышь" и блеклое пятно в такт вагону гуляет от стены к стене. Он лежит в самом углу на досках второго яруса, смежил глаза и чуть дышит, стараясь экономнее расходовать тепло своего тела. Сосед молчит уже сутки, может и помер. И ему не хочется жить, хотя Он уже не считает себя живым.
Вагон качается...качается... качается. Где она, эта Воркута? А смерть вот - рядом, среди застылых тел и внутри их.
Он уже не чувствует своих ног и изредка шевелит пальцами рук, и это шевеление с каждым разом дается Ему все труднее и труднее, с болью, и эта боль разливается по всему телу. Станция! Скоро должна быть станция...
Жаркий июнь 41-го года. Испепеляющая жара под полуденным солнцем и чуть заметное движение реки у парома. Поплавок недвижен, а Его клонит в сон. Он экономно курит, лениво смотрит на гусиное перо поплавка. Суббота. Подошел Николай. Сел рядом. Сплюнул в реку, достал кисет и ловко скрутил "козью ножку".
- Чё, братушка, не клюет? - спросил Николай.
- Нема рыбы, - ответил Он.
- Бабка Сазониха гутарила за коышк. Ты как?
- А я шо? Ты идешь, и я пойду.
- Так собирайся.
- А могёт завтра? - заупрямился Он.
- Нет, сегодня.
Николай встал.
- Подберем дровиняк, квозди выпрямим, а уж завтра и начнем спозаранок.
- Так вроде завтра как воскресенье? - продолжал упряствовать Он.
- И так шо? - зло спросил Николай. - По карбованцу и в воскресенье нелишнее.
Он собрал удочки, подцепил садок с десятком красноперок и друзья потопали в сторону хутора.
Они с мальства вместе, как не разводила их судьба. Оба сироты - безотцовщина. Николаев батя принял смерть за красных, а Его отца расстреляли красногвардейцы. Их матери больше не вышли замуж и растили пацанов, как могли, а пацанята сдруужились роднее братьев и даже называли друг друга - Брат, Братушка, Браток. И когда пришла пора первой любви, они и полюбили одну дивчину. Доходило дело и до кулаков, но дивчина уехала в город и там закружилась в комсомольской работе. Нечаянно заболела "дурной" болезнью и от позора застрелилась. И эта смерть ее больше сблизила пацанов и накрепко привязала друг к другу.
Бабка-ССазониха жила на даьнем хуторе, почти в одиночестве, в окружении собак и кошек. Хутор этот когда-то принадлежал казаку-богатею Чебланову, но в военное лихолетье хутор растащили, сначала белые, затем красные добрали остатки, а хутор спалили, повесив хозяина на воротах дома.
Бабка ютилась в чудом, оставшейся от пожара кухоньке. Она всю свою жизнь была при Чеблановых, и теперь свой век земной доживала на пепелище. Брехали по станице, что на хутор наведывается сын Чебланова - Гришка, но в глаза его, чтоб видели - нет свидетелей. Болтали еще, что Сазониха клад какой-то бережет, что перед кончиной своей ей оставил Чебланов, но и на это не было верных слов, а так - все бабские брехни.
Пришли на хутор. Бабка сидела под навесом, опершись на байдик - рядом кошачий выводок. Огромный кобель Пират дремал на лодочной цепи у крыльца.
- Здоровья тебе, бабка,- сказал Николай и присел рядом со старухой.
- Тобе тож,- ответила Сазониха.
- Вот пришли,- сказал Николай.
- Вижу. Не слепая ишо. Што ж в субботу?
- Так нам все одно, что суббота, что пятницп.
- Энта суббота хорошая,- промямлила старуха. - Такая ишо не скоро будет.
- Чё? - спросил Он. - Праздник, какой?
- Для ково и праздник, а кому день последний.
Николай почесакл голову, подмигнул другу "Чудит старуха". Спросил.
- Так шо с крышей?
- А на кой она мне та крыша? Налетят железные птицы - все склюют без остатка.
Он присел на чурбачок рядом с бабкой.
- Ты про чё гутаришь? Какие такие железные птицы? Самолеты?
- В погребе ц меня захоронка для вас, браты. Там и винцо пухляковское, рыбец вяленый и так по-мелочи. Когдась тепереча сподобится разговеться.
Николай вскочил на ноги и бросился к погребу, а Он тронул Сазониху за руку.
- О чем гутаришь, старая? Беду видишь или напраслину нагоняешь.
А че ее видеть, - ответила бабака. - Она уже пришла вон за базом ходит.
Он огляделся, но ничего не увидел. Тишь да благодать июньского полдня.
- Нема тут никого,- сказал Он старухе.
- А то глазами не увидишь, а токма сердцем почуять можно. Иди к братушке - выпей вина. Далее-то вам поодиночке шагать, но рядом будите. Один через другого смерть примите.