— …А теперь друзья, вы наверняка уже наслышаны о новой чудесной белковой диете… Он поднял глаза, досчитав до ста тридцати. В соседней комнате делали громче.
— …Лишить пот запаха. На пятьдесят два процента эффективнее…
Он бросил пересчитывать, пролистнув остальное перед тем, как убрать, и с галстуком подошел к зеркалу. Там недолго рассматривал с тревогой свои глаза, потом заметил, что кожа кажется бледноватой под поверхностью цвета, а волосы в усах заняли видное, отдельное и растрепанное положение.
— …Итак, друзья, чтобы получить бесплатные… Христос послал меня не крестить, а…{141} Чудесный аромат настоящего мужчины, который ищут девушки…
Затем на улице внизу завелся пневматический отбойный молоток, ярдах{142} в десяти от места, где тот ломал и чинил асфальт неделю назад. Отто подумал оставить повязку, где была, — пустой, на столе, — поскольку она оказалась большей помехой, чем он ожидал. Но, боясь повстречать кого-нибудь, кто его с ней уже видел, повесил ее на шею и вернулся к зеркалу поправить.
Отбойный молоток внизу замолчал, и Отто успел услышать из-за стены:
— …Вы только что прослушали орию из «Орфеодюредисе» Глюка…{143}и остановился в своей открытой двери, глядя на закрытую дверь сразу справа. Поднял руку, чтобы постучать; но, оглянувшись, когда стала закрываться его дверь, заметил на столе большом манильский конверт, вернулся за ним и заодно прихватил маленький и не столь знакомый.
Утро было исключительно славным, улицы — все еще сравнительно незасоренные тоннами изобретательно придуманных, красочно отпечатанных, научно разработанных упаковок столь же одноразовых вещей, которые местные бросали за собой куда ни шли, опасливые, что те хитроумные духи снизу, загрязнявшие тропу в рай.
По пути к автобусной остановке он заметил, что его часы отстают на четырнадцать минут. Свернув за угол, он перешел на бег; и к его прибытию дожидавшийся автобус заревел прочь, унося лица, глядевшие с благодушным удовлетворением, как Отто переводит дыхание в выхлопных газах. Он принялся ждать. Прямо перед ним остановилось такси; следующий автобус не смог из-за него свернуть к бордюру и проревел мимо. Таксист смотрел на Отто вопросительно, потом — презрительно, и уехал за транспортом вслед. Автобус в центр, куда Отто все-таки сел четверть часа спустя, вел усач в кожаной куртке, своими удалыми манерами напоминавший бесшабашных бомбардировщиков с киноэкранов. Его фуражка, без проволочного каркаса, лихо держалась на намасленном затылке, пока он вел огромную машину по полосе к очередному взлету. Отто мотался туда-сюда, вцепившись в ремешок, стараясь строить такой же отсутствующий вид, как на лицах перед ним, глядя прямо на
Приведи с собой кого-нибудь в церковь
в следующее воскресенье
Вы оба обогатитесь
Фантазии пассажиров подвисли, пока они неслись через облака, содрогались в воздушных ямах, пикировали к наземным ориентирам. Наконец Отто развернулся и теперь смотрел на
1 500 000
американцев распространяют
СИФИЛИС или ГОНОРЕЮ
и не знают об этом
Судя по пустым лицам, никто из пассажиров не обижался на водителя за вторжение в их фантастические царства: казалось, они, глядя на мотающуюся спину впереди, уважали его право воплощать аллегорию, искупая, насколько дозволит его онемелое воображение, абсурд реальности.
Ансельм ничего не сказал; но улыбнулся без узнавания, когда они разминулись на Вашингтон-сквер. У Отто перехватило дыхание, и он быстро опустил глаза от худого свежевыбритого лица к книге в алой обложке под мышкой Ансельма и продолжил путь к подъезду, откуда ушел всего несколько часов назад. Лестница была знакома, как ступени, пройденные вниз во сне. В последний раз он видел ее неосвещенной, другими глазами, нежели утренние: теперь она его интересовала, ведь он мог представить, как ходит по ней часто и регулярно, вверх и вниз. Дверь, к которой он подошел, стояла пустой, безликой. Он громко постучал: неподвижная, ни намека, кто за ней живет.