— Как ваши дела, сказал Отто, хотя не желал знать. Как и гость.
Чеби был маленьким, с острыми скулами. Подбородок маленький и острый, как и глаза, и зубы: как и на самом деле все в нем, кроме волос — блестящего черного помпадура, который он носил как шляпу, то и дело поправлял чумазой карманной расческой без одного зубца, оставлявшей пробор на гладкой металлизированной поверхности. Его усы были тонкой линией черных полос, нарисованной от ноздрей вдоль верхней губы. Отто провел кончиком пальца по клочковатой полноте своих, сел. — Ну и ночка у меня была, сказал Чеби. И ногти у него были черными.
Отто закурил «Эму» и сидел, как будто увлеченный курением, показывая, что полноценное наслаждение требует его безраздельного внимания. Он пустил кольцо дыма в одну сторону, другое — в другую, третье — в пол, где оно осело на ковер. Ковер кончался на середине комнаты в нерешительности цвета и узора, его поверхность — плоский «Обюссон», слегка ребристый из-за неровной текстуры пола. Сложный рисунок, начинавшийся под длинным креслом, где сидел Отто, перетекал в абстракцию, ближе к обрывистому завершению грозя и чем похуже: в почерке художника, работавшего двухдюймовой кистью поперек плетения, сквозил делирий. Чеби постукивал блестящей ногой, аккомпанируя злому ритму, бесконечно игравшему внутри него. Эсме села на его подлокотник. Он встал и подошел к радио, включил с небрежной бездумностью давней привычки. Комнату наполнили пульсирующие заминки танго. В молчаливом презрении, разбавленном чуть ли не до великодушия, Отто противопоставил свой костюм ансамблю с плечиками и стрелками, который покачивался напротив, пока не осознал, Чеби уже снял пиджак и притянул талию Эсме близко и чуть ниже своей. Они танцевали. Отто следил за первой интимностью того танго с болезненным интересом. Поправил перевязь, словно показывая, что, кабы не эта несправедливость, и сам бы мог станцевать или сразиться. Потом зевнул; но зевок не удался, просто оставив его сидеть с разинутым ртом. Он потянулся нескованной рукой за книгой.
Первой под руку попалась новая: «Во снах я целую вашу руку, мадам. Антология романтических историй из семи столетий, собранных в тридцать одной стране, от сорока шести авторов… Редактор — Ректалл Браун». Первая страница пустая, на второй повторялось название, на четвертой — название и пояснения с обложки, но Отто разглядывал третью: «Для / ЭСМЕ, / благодаря чьему непогрешимому суждению / эта книга / хоть чего-то стоит».
Танго закончилось затянувшейся неохотной капитуляцией на радио, похожим выражением — посреди комнаты. Эсме оправилась. Смеясь, убрала волосы со вспотевших висков. — Чеби преподает танцы, сказала она Отто, объясняя, что сейчас произошло, улыбаясь, как улыбается женщина из племени баганда в Центральной Африке, лежа в густой траве с цветком плантана между ног, цветком, сдвинутым выросшим членом ее супруга перед тем, как он забирает ее танцевать в садах друзей, поощряя растущие там плантаны.
— Право, сказала Эсме, — это наверняка незаконный танец. Ее невозмутимый партнер расстегнул свою рубашку до пояса, демонстрируя серебряный медальон, болтавшийся на цепочке.
— Должен быть, пробормотал Отто.
— Что-что, Отто? Теперь она села рядом с ним, сказала через его плечо: — Разве не отвратительно? увидев, что он читает.
— Кто такой Ректалл Браун? спросил он в ответ.
— Он это сделал, потому что хотел со мной переспать, весело ответила она.
— Кто он?
— Ужасный толстяк, который любит такие штуки.
— Как он может приписывать заслуги Мопассана тебе? спросил он, пролистнув до «Койки № 19», возлагая вину на нее.
— Потому что просто может, объяснила она. — Он издаст мои стихи.
— По той же причине?
— Да. Просто потому, что хочет со мной переспать. Разве не забавно? Разве не гадко? смеялась она.
— Да, мрачно согласился Отто.
— Что за странный запах? спросил Чеби. — Всегда его здесь чувствую.
— Какой запах? спросила Эсме.
— А ты ничего не чувствуешь? Какой-то странный запах, будто от маслянистых цветов.
— Я тоже заметил, сказал Отто Эсме. — Это лаванда, пояснил он, снизойдя до взгляда в другой конец комнаты, где шмыгнул Чеби, громко, сложил губы в безмолвном ругательстве, показывая, что все прекрасно понял, и закурил удлиненную сигарету. На Отто он даже не взглянул.
— Это духи? или от твоей одежды? спросил ее Отто. — Caшé, в смысле. Она рассеянно смотрела в окно. Быстро повернулась и ответила: — А, от одежды наверное. Наверное от одежды.