— Но твоя рука? прошептала она.
— Какая рука? Она показала на перевязь, спавшую. — Это ничего, сказал он, покраснев. — Это ничего. На тонком лице Эсме было выражение охваченного ужасом маленького зверька, прежде не пуганного, никогда прежде не знавшего объятий и принуждения, а теперь вдруг угодившего в силок; но лицо не просило пощады, теперь никаких остановок, только нападение, пока не свершатся все ужасы до единого. Потом она спрятала лицо. — Отто, царапается.
— Что?
— Это, она показала на его усы, раскрывшись, и снова они завалились на кресло. Что-то хрустнуло. Эсме потянулась к своему плечу, смущенная этим вторжением реальности. Затем беспечно, словно девочка с тайной игрой — или с укрытием, которую она показывает лишь одному (или с той же непосредственностью — одному за раз), — она повела его обратно к длинному креслу.
— Эстер… прошептал Отто и зарылся в нее глубже, вжался головой в ее плечо, впиваясь солгавшими устами в шею. — Эсме…
Словно в китайском фехтовании, где условленными позициями устраняют вериги времени, прошло время.
— Это песня из «Тоски», сказала она, просыпаясь в темноте.
— Что?
— Песня, у которой ты спрашивал название.
— Песня? Тогда это тебе приснилось.
— Значит, приснилось, сказала она — Это был сон? Он почувствовал ее ноги у своих, очень холодные. И прижал ее сильнее, улыбаясь. — Мне снилось… сказал он. — А теперь ты не чувствуешь?
— Что?
— Лаванду. Не чувствуешь лаванду? Мгновение тишины, и она сказала: — Что тебе снилось?
— Мне снилось… Мне снился ужасный сон. Я был в кино с женщиной, которую очень хорошо знал, и я притворялся слепым, закатил глаза под веки. Потом правда ослеп и шел с палочкой с задвигающимся концом. На моих глазах была повязка, она царапалась и саднила, но я вроде не огорчался. И женщина со мной угрожала, если я попытаюсь сбежать. Потом появилась другая женщина, с очень полной грудью, в каком-то тесном корсете. Мы пошли в парк, и там был кто-то еще. Кто? Не могу вспомнить. Но женщина вела меня по длинной улице, и мы пришли в кинотеатр. Тут я понял, что сам себя ослепил. А потом палочка сломалась пополам, и я остался один. Женщина оставила меня одного. Просто ужасно.
— Мне снился один человек.
— Кто?
— Ты его не знаешь, ответила она. Потом сказала себе: — Он был в зеркале, заперт в нем.
— Теперь я вспомнил, кого видел в парке, сказал Отто.
— Кого?
— Я знал его раньше, ты его не знаешь, сказал он и увидел того бледного худого человека, стоящего в парке в красноречивом молчании, наблюдая без узнавания, как приближается Отто, слепой, с палочкой с ее исчезающим концом. — Друг, раньше я… забавно, что я по нему скучаю.
— Но почему ты не скучаешь по мне! воскликнула она сдавленным голосом. — Я же здесь… Во тьме он почувствовал ее содрогание, провел по ее лбу пальцем.
Эсме положила голову ему под подбородок. Он обнял ее с улыбкой. И в темноте вдруг осознал, что Эсме ее не видит, и расслабился, чувствуя, каких усилий требовала улыбка.
Она поправила на себе одежду, встала и включила свет. — Хватит на меня смотреть, сказала она.
— У тебя красивое тело, сказал он.
— Неправда.
— Правда, такое худое, почти мальчишеское. Ты не работаешь моделью?
— Иногда, призналась Эсме.
— Для модных журналов? Она замялась, отвернулась в поисках ремня. — Да, для них, сказала она, и Отто не стал требовать большего, занявшись своей перевязью, которая ослабла и обнажила здоровое, хоть и бледное предплечье. — Мне нравится мое тело, потому что мне легко мыться, сказала Эсме и ушла в общую ванную.
Его волосы растрепались; в поисках зеркала он нашел только аптечный шкафчик с темной абстракцией на обычном месте зеркала.
— Нравится картина? спросила она, подойдя сзади.
— У тебя нет зеркала?
— А ты не видишь? Ни одного, сказала она.
— Но почему?
— Зеркала подчиняют людей. Говорят лицу, как расти.