— Ну же Эсме, что ты. Зеркала придуманы, чтобы в них смотреться.
— Придуманы, чтобы в них смотреться? повторила она. — Они — зло, сказала она, теперь вспоминая свой сон. — Чтобы в них запираться, и они — зло. Если бы ты только знал, что знают они. Там, где он работает, висят злые зеркала, и они работают вместе с ним, потому что это зеркала со страшными воспоминаниями, и они знают, знают, и рассказывают ему страшные вещи и потом запирают его в себе… Она тараторила с истерической скоростью.
— Эсме, обнял он ее. — Ну же расслабься Эсме, и она обхватила его руками, привлекла к себе, словно чтобы никогда не отпускать.
— А в ванной есть зеркало? спросил он, когда отпустила.
— Да, шепнула она.
Он попытался снова взять ее за талию, но она извернулась. — Пусти. Я тороплюсь, сказала она.
— Куда?
— Надо кое с кем встретиться.
— С кем?
— Ты его не знаешь, сказала она, вдруг оправившись — и так, словно играла с ним в его игру, как с ребенком.
В общей ванной он нащупал в кармане кошелек, потом наткнулся на свое отражение в зеркале: искривленное, искаженное, словно принадлежало незнакомцу, потому что за прошедший час он так тщательно исследовал ее лицо, что позабыл свое собственное, позабыл все лица, кроме Эсме, теперь ее лицо стало самим образом, самим определением лица.
Он потянул полотенце из рулона на стене, чтобы стереть пятно на щеке, и рулон развернулся с великим скрином — и одним маленьким отважным пассажиром, тараканом, выплывшим, словно Палинур, кормчий Энеи, когда тот заснул за рулем и упал за борт, чтобы его убили на берегу дикари.
VII
И как Иисус Христос из дома Давидова принял человеческую природу для освобождения и спасения человечества, которое пребывало в узах греха из-за непослушания Адамова, так в нашем искусстве то, что неправедно осквернено одной вещью, противоположностью ее очищается и освобождается от пятна.{144}
В тот день Фуллер сидел на скамейке, спиной к Центральному парку в декабре. Мимо спешили женщины в громоздких мехах, с золотыми и драгоценными украшениями, которых он провожал взглядом без зависти. Лишь улыбнись, или зевни, или неприкрыто приподними верхнюю губу — и он показал бы больше золота, чем они могли надеть даже в самых оскорбительных претензиях на вкус: камни фунт весом, кольца такие тяжелые, что напоминали орудия. Холодный ветер то и дело предлагал его шляпе — соломенной, с узкими полями, с повелительно высокой тульей — влиться в пушистую суету перед ним. Шляпа и слышать не желала. Была тверда на его голове, как его правая рука — на зонтике, или левая — на поводке черного пуделя.
Лицо хранило покой, пока не натянулся тот поводок — и тогда натянулись и морщины на лбу и у губ Фуллера. Когда они гуляли, поводок был между ними прямым, будто отделяющий их друг от друга прут, а не узы. Их черные лица смотрели друг на друга с недоверием, но усталым недоверием, что уже угасло до смирившегося презрения. Хотя когда Фуллер смотрел на собаку теперь, в его отвращении сквозила радость. Было холодно; и, пусть холодно было и Фуллеру, собака дрожала. Его тоже тянуло трястись, но он отказывался дарить пуделю это удовлетворение. Сидел в немалом напряжении, сдерживаясь, но глядя прямо на него, а тот не мог прекратить дрожь. Но отвращение на лице Фуллера было очевидно. Он хотел навестить дорогого друга, чья контора находилась в каких-то шести кварталах, и теперь сидел в размышлениях, успеет ли обернуться к мистеру Брауну раньше коктейльного часа. Мистер Браун ушел к врачу. Иногда по возвращении он опаздывал. Фуллер знал, что если бы опоздал он сам, то его бы наказали. С другой стороны, знал он, и что мистер Браун узнает о визите, рано или нет. Вот почему теперь Фуллер смотрел на пуделя с тревогой: он не сомневался, что пес и его хозяин мысленно общаются, и если Фуллер пойдет к другу, то пудель о нем донесет.
Потом он улыбнулся. Сегодня все должно быть по-другому — и он попытался увернуться от привычки бояться. Билет у него, завтра он уедет. Мистер Браун будет кричать, пудель будет лаять, но он уже будет далеко. Этот билет, который он носил глубоко за пазухой, был самым дорогим, что он когда-либо покупал. Его пункт назначения обязан быть куда ближе к дому, чем любые другие.
Он опустил глаза и увидел, что пудель наблюдает за ним взглядом, как будто проникающим в разум и роющимся в памяти. Не узнает ли он о билете? Фуллер встал, грубо притянув собаку к ногам, когда та бросилась за вспорхнувшей рядом птицей. С вызовом направился к Первой авеню, свидетель — в натянутых четырех футах за ним.