Мы бы решили, что Фуллер провел детство лишь в беспомощном эмпиризме, ведь так было со всеми нами. Но для него оно уже стало таким же нереальным, как для любого, видевшего его лицо, где время давно свернуло свои эксперименты. То детство было, как книга — прочитанная, потерянная, забытая, чтобы вспомниться, когда видишь другую копию, дешевое издание на вокзальной новостной стойке, купленное, пролистанное и наверняка оставленное в поезде после объявления станции. Медленный поезд фуллеровской жизни совершил один резкий рывок, когда его нашел Ректалл Браун во время своего круиза по Карибам, выкупил его у него же тем, что Фуллер ценил превыше жизни, поскольку не имел, — золотыми зубами и неисполненным обещанием волшебства: так он прибыл на вроде бы последнюю остановку: мистер Браун, собака мистера Брауна и квартира мистера Брауна. То обещание волшебства, столь притягательное в юности, так и не сбывалось, хоть Фуллер не сомневался, что мистер Браун, если 6 захотел, мог бы сделать его кожу белой — возможность, которая с возрастом мнилась уже скорее угрозой, нежели спасением, и вслух никогда не упоминалась.
Собака ненавидела его пение. Сегодня во вполне понятном беспечном расположении духа (билет) он запел:
пока они шли к Третьей авеню и надземке, которую собака тоже ненавидела. Фуллер же знал об этом и всегда дожидался на углу, пока не покажется поезд, притворяясь перед ней, будто заглядывается я витрину сигарной лавки.
— Здорово май, как житуха? приветствовал Фуллер своего друга после приятной прогулки (над ними пронеслись с ревом целых два поезда с разных сторон).
Коротышка-гробовщик пожал ему руку. — Были тут большие, прям… То есть были сегодня большие похороны. Да у меня тут больше, вон, видал, сколько, до самого конца, сплошь цветы, у меня больше цветов, чем ты сможешь унести, Фуллер. Он показал на высокую проволочную композицию из лилий, слегка потемневших по краям. Фуллер стоял с нервным видом.
— Не могу я их забрать, ман.
— Но почему? То есть почему нет?
— Да мистер Браун, ман, говорит мне: Фуллер, не таскай свои проклятые трупные букеты в этот дом.
— Но у себя в комнате, то есть ты даже у себя в комнате их хранить не можешь?
— Нет ман, и он как-нибудь прознает, даже если попытаюсь. Как птички — я уверен, он знает даже про птичек. Кто-то обо мне доносит, я знаю, добавил Фуллер, поглядывая на пуделя.
— Какие птички?
— В другой раз расскажу, без слежки. Но перчатки? Ты же приберег для меня новый выбор перчаток?
— Да, то есть у меня тут восемь пар. Восемь, то есть шестнадцать. Шестнадцать перчаток, восемь носильщиков гроба то есть. Он принес перчатки, и Фуллер их внимательно осмотрел.
— Вот это первый сорт, сказал он, отобрав одну пару. — Очень чистые и безупречные. Наверное, не нес гроб, а просто в сторонке шел для респектабельности.
— Но он не против перчаток? То есть мистер Браун, он не против, что ты носишь перчатки, державшие, ну… ну то есть в этом ничего плохого нет, но бывают странные люди, то есть подавать в них на стол?
— Он думает, я их покупаю, — сказал Фуллер. — Так я и накопил на поездку ман. Вот откуда у меня деньги.
— Поездку?
— Да, боюсь, это я пришел попрощаться. Завтра я уже буду далеко, на пути домой.
— На Барбадос?
— Планирую отбыть завтра утром.
— Но Фуллер, то есть не как раньше, то есть ты уже несколько раз порывался…
— Планирую отбыть утром, твердо повторил Фуллер, обращаясь к собаке. Сунул перчатки под пальто. — У тебя еще лежит твой армянянин?
— О да, то есть всегда, куда он денется.
— Большая жалость, что семья не может его забрать в свою Арменению, где они живут, положить его в родную землю, где ему место.
— Семь лет. Он там, то есть тут, уже семь лет. Был, когда я купил эту лавочку, то есть бизнес. Я пишу его семье, но они не могут прислать из Армении плату за аренду, то есть за его… за то, что я его тут храню. Даже не уверен, что еще есть такая страна — Армения.
— Хотел бы я помочь ему вернуться на родину, сказал Фуллер, протягивая руку. — Прощай, добавил он. — Оставляю тебя Господу присмотреть за тобой. И армянянином.
— Прощай Фуллер, приходи вечером в четверг, если сможешь, будут большие… то есть… Коротышка ждал величайшего дня в своей карьере, когда ему передадут на последнее бритье и одевание хозяина Фуллера, а Фуллер, конечно, проследил бы, чтобы работа досталась именно ему. Они это даже не обсуждали. И тем не менее оба понимали. Фуллер уже не раз репетировал эту сцену в своем нетерпеливом воображении. — Прощай Фуллер, сказал гробовщик с разочарованием в голосе. — Присылай открытку с картинкой, Фуллер.