Черные спутники вернулись и услышали, как в коридорах отдается «черт подери» хозяйского голоса. Когда Фуллер появился в дверях, его приветствовали тем же.
— Черт подери, Фуллер. Ты хоть знаешь, который час? Пудель подбежал к Брауну и уткнулся в руку. — Ты опоздал. Где тебя черти носят? У этого проклятого гробовщика? Фуллер посмотрел на собаку, предавшую его прямо на его же глазах.
— Заглядывал поздороваться, cap, признался он.
— Неси стаканы, Фуллер. Потом ложись спать.
— Но мистер Браун я не хотел…
— Неси стаканы, Фуллер.
Через несколько минут он вошел с подносом в белых перчатках — с тремя стаканами, двумя чистыми полотенцами и ведерком со льдом. Все это он поставил на стойку в другом конце комнаты, за Ректаллом Брауном и Бэзилом Валентайном, сидевшими перед камином. Начал возиться у стойки. Потом Ректалл Браун заметил, что он еще здесь, ждет, как оптимистичная тень, за что бы зацепиться на свету.
— А перед сном, Фуллер, лучше отдай-ка тот билет.
— Билет, мистер Браун?
— Отдай билет в Утику штат Нью-Йорк.
Билет пожалуйста… мистер Браун?
Черт подери, Фуллер, дай билет, который ты купил этим утром в Утику.
Но мистер Браун я не хотел… Фуллера трясло.
— Фуллер!
Он медленно достал билет из внутреннего кармана, отдал. — Теперь иди спать. И чтоб без света. Помни: без света.
Фуллер посмотрел — на него, потом на пуделя, — и отвернулся, поплелся вверх по лестнице.
— Старый чокнутый ниггер боится темноты, сказал Ректалл Браун. — Говорит, к нему «приходят самые страшные создания во всей истории», рассмеялся он, разрывая билет до Утики. Обрывки бросил в камин. — Думает что угодно на пути к Барбадосу.
— Твои оккультные способности весьма впечатляют.
— Оккультные? — Ректалл Браун буркнул слово и так резко замер с сигарой между ними, что ее пепел упал на обюссоновский ковер, как серый помет. Он всмотрелся через толстые линзы и дым: бывали моменты, когда Бэзил Валентайн выглядел на шестнадцать, бывали дни, когда на шестьдесят. В профиль его лицо было сильным и гибким; но стоило повернуться анфас, как сейчас, и узость подбородка словно высасывала из лица столь внушительную силу. Со слегка седеющими висками, яркими, словно подкрашенными (хотя уже прошло время, когда могли бы сказать, что это преждевременно, и прошло время, когда их было нужно подкрашивать, теперь разве что иногда приходилось придавать тон черной краской), он напоминал очень моложавого старика: длинноватые кончики волос, идеально сидящий костюм в серую полоску, мягкая голубая рубашка из оксфордской ткани и тонкий черный галстук с едва различимым узором, вплетенным в шелк. Он поднял длинными пальцами золотой портсигар. Золото поблескивало на запонке.
— Откуда ты знал? что у него билет до Утики?
— Этим утром он меня спрашивает так вкрадчиво: «мистер Браун, а в месте под названием Утика принимают деньги Соединенных Штатов Америки?» Ректалл Браун рассмеялся, а Бэзил Валентайн улыбнулся, достал из портсигара сигарету и положил его на низкий столик перед собой. На золотой поверхности была длинная надпись, стершаяся почти заподлицо, и он провел по ней пальцем, прежде чем оставить портсигар на накрытой стеклом картине — на тонкой колонне, разделяющей картину на Avaritia и Invidia. Закуривая, чуть перевел взгляд к середине стола и выпустил струю дыма в полураздетую Фигуру с поднятой покалеченной рукой. — Тут слишком тепло, сказал он наконец.
— А мне так нравится.
— Не для тебя, не для тебя. Я думал не о тебе. Картины, мебель. Это отопление покоробит все, что у тебя есть.
— Я раньше продам. Да и какая разница? Кто их купит, тоже будет держать в доме с паровым отоплением. Ректалл Браун растер пяткой обюссоновкую розу, повернувшись на каблуке через комнату к стойке.
Это была небольшая шестиугольная кафедра, уставленная бутылками. Резкие дубовые листья и накрепко пригвожденная фигура Христа на внешней поверхности (дававшая ему повод заметить, — Он был невинен, а его прибили) темнели от потеков джина. — Джин?
— Я бы предпочел виски. Бэзил Валентайн не отрывался от придвинутого к себе и вновь открытого на столе журнала. Он разглядывал репродукцию на двухстраничном развороте в середине, и его губы двигались. Затем он отодвинул раскрытый «Коллекторе Куотерли» и резко встал, возмущаясь: — Он всегда так опаздывает? забрав стакан из тяжелой руки с двумя бриллиантами.