— Нервничаем? рассмеялся Браун этот звук не пошел дальше горла — и опустился обратно в кресло. — С таким, как он, нельзя ожидать, чтобы…
— Тебе успешно удавалось не допускать нашей встречи, перебил Бэзил Валентайн. — Можно подумать…
— Главное, при нем следи за языком, пробормотал Ректалл Браун с кресла, которое заполнил собой, и Валентайн, бормоча что-то себе под нос, повернулся к нему спиной и бросил сигарету в камин и так стоял, глядя на буквы, вырезанные под каминной полкой.
Камин был массивной елизаветинской работой, громоздкой, как и вся мебель, — стулья на ковре от стены до стены, два трапезных стола, придающих помещению вид закрытого мужского клуба, но только на первый взгляд: ведь всюду проглядывал Ректалл Браун, владелец и хозяин. Не одного гостя тянуло сделать очевидное замечание об общем сходстве головы бородавочника, висящей высоко на стене, и портрета хозяина — на противоположной. Но хоть Ректалл Браун и встревал в перепалки из-за портрета (когда выпивал), снимать все же не снимал. Наоборот, замирал и смотрел на него с теплым благоговением. И они смотрели, через его плечо, но никто не видел юности, что он там почитал. А видели они несформировавшееся изображение отвернутого от них лица, с оттопыренными, но прямыми ушами, — и только руками, слишком похожими на прообраз. Были и другие картины, особенно Патинир по другую сторону двери, в чьем соседстве портрет казался в лучшем случае чем-то незваным; но было в нем что-то абсурдное, хотя и не сразу поймешь, что. Его писали по фотографии (слишком занятой натурщик не мог просидеть дольше мгновения ока камеры), на которой руки, найденные на первом плане неразборчивым объективом, удивительным об разом увеличились. Портретист, получивший указание скопировать фотографию преданно и без достаточного таланта — или оплаты, — чтобы выдумывать что-то свое, с внимательным тщанием скопировал руки как были. И от того, как сотни раз Ректалл Браун останавливался перед ним годами проходил мимо, часто взяв одну руку другой, они начали походить на те, что на портрете, налились, стали большими и тяжелыми, такими очевидно вялыми, что однажды их сравнили, а другие голоса в других комнатах — повторили, с хватательным выменем. А кольцо с бриллиантом? Было; хотя никто, кроме самого Ректалла, и не знал, что его двойной блик добавили уже много позже того, как высохла краска портрета.
Год за годом картина и бородавочник висели, избегая взглядов друг друга в волнах пагубной жары, всегда заполнявшей эту комнату.
— Чтоб ее! вырвалось у вдруг развернувшегося Валентайна. — Эту псину, лежит там, лижет свои… себя, не можешь пресечь эту мерзость на публике? Он стоял, нетерпеливо глядя на черный силуэт на розах, словно ожидая резкого оправдания ее хозяина, и, когда его не последовало, на миг поднял глаза к туче дыма, бесформенно висящей над креслом, и темным аморфным озерам за толстыми линзами: Ректалл Браун просто смотрел на него, и тогда Валентайн сдвинул ноги в узких черных туфлях и сел. Через секунду уже снова наклонился, разглядывая репродукцию в «Коллекторе Куотерли», сложив руки под подбородком, и казалось, словно он целует золотую печатку на мизинце.
— Который час? вдруг спросил Браун.
— Пошел пятый, пробормотал Бэзил Валентайн, потом поднял взгляд и повторил резче, — пошел пятый. Наверное, где-нибудь напился.
— Он этим делом не занимается, напиваться и влезать в неприятности, я ведь тебе уже говорил, он…
— Да, говорить ты говорил, ты говорил, что за… повезло же тебе! За большинством художников таскается здоровый шмат мужика, они никогда не знают, что с ним делать, он напивается, влезает в неприятности с законом, женщинами, деньгами… да. Повезло же тебе! иметь протеже без животного «я».
Ректалл Браун начал было говорить, но затих. Его руки обнялись на коротких толстых коленях, выше всего поблескивали бриллианты, он наблюдал, как Валентайн обводит контур на картине кончиком мизинца, потом тянется оттолкнуть пепельницу, чья тлеющая сигара испускала размеренное течение дыма над ладонью и вдоль по руке: Валентайн брюзгливо подул на дым и спросил: — Сколько ему лет?
— Около тридцати трех. А выглядит на мой возраст.
— Он никогда не ходит на показы, да? Когда выставляют эти картины.
Надо полагать, иначе бы я его знал.
— Не знаю почему. Браун хохотнул, с усилием наклонившись, чтобы взять сигару и бросить ее в камин. — Можно подумать, повеселился бы, глядя, как эти напыщенные старые девы воздыхают над его картинами, эти критики…