— Да… Их глаза на миг встретились, и Бэзил Валентайн улыбнулся. — Душераздирающее зрелище, верно. Все такие страшно серьезные.
Но, разумеется, благодаря этому все и получается. Авторитеты смертельно серьезны, им и в голову не приходит усомниться, а только не терпится наперебой находить подтверждения. Эксперты…
— Ты сказал, что пришел по делу. Какому? бросил Браун, не слушая. Снял очки и опустил пронзительные глаза на Бэзила Валентайна, который, словно зная, что так Браун почти незряч, заглянул в них с проницательностью, как будто заморозившей синеву его собственных глаз.
— Я бы предпочел дождаться его прихода, спокойно произнес он. — Строго говоря, это не просто дело, продолжил он, пока Браун потирал глаза и надевал очки обратно. — Это скорее испытание — произведение, что действительно испытает его гений.
Браун посмотрел из-за толстых линз. — Чертовски верно, он почти что гений.
— Им-то часто и становится талант, если томить его подольше. По крайней мере сейчас то, что мы зовем гением, по большей части просто извращенный талант.
— Слушай, на меня умные слова не переводи. Ты пришел по делу? или просто хотел встретить…
— Разумеется, перебил Валентайн твердым голосом, — мне не терпится встретиться с любым, кто способен на такую работу. Ни мгновения колебаний, что всегда встречаются в… такой работе. Умение переходить от скрупулезных, тщательных мазков Баутса к дерзости ван дер Гуса. Невероятно! это… он показал на раскрытую репродукцию, — легкая неуверенность потрясающей страсти, стремление чуть выше того, чего он мог бы достичь, бедолага.
— Кто?
— Ван дер Гус. Он умер в безумии, знаешь ли. Поселился в монастыре, работал и пил. Верил, что навечно проклят, под конец уже рассказывал об этом всем, кто подвернется под руку. Как изощренно он писал цветы. И такие великолепные руки, добавил Бэзил Валентайн, глядя на свои.
Ректалл Браун достал сигару, открыл позолоченный карманный ножик. — Мне промашки не нужны, сказал он, срезая кончик сигары. — Он уже сделал три этого самого, этого ван Гога…
— Ван Гога!..
— Ты же сам сказал…
Боже правый, Браун! Валентайн вскочил, с золотым портсигаром. Мой дорогой друг, он может писать ван Гога не лучше, чем летать. Валентайн рассмеялся, вышел на середину комнаты, глядя на свои узкие черные туфли на ковре. Но стоит появиться очередному ван дер Гусу, как они мчатся сравнить с последней картиной его же кисти. Никогда не разочаровываю «ся. Знаешь, добавил он, резко развернувшись перед черным силуэтом собаки, — его работа так хороша, что ее чуть ли не принимают за подделку.
— Что ты имеешь в виду?
— Авторитеты похуже, разумеется. Те, кто смотрит на живопись глазами двадцатого века. Стили меняются, размышлял он вслух, глядя на дорогой гобелен из шерсти на стене за барной стойкой, когда-то сплетенный утеплять и украшать мрачные каменные интерьеры какого-то северного замка, здесь — скрывающий деревянную обшивку с обогревом. Фигуры на гобелене занимались то ли охотой, то ли лесным пикником, в этом освещении было не понять. Впрочем, видно было, что все они устремлены в одном направлении, все всматриваются в портрет Ректал-ла Брауна, словно оцепенев от его присутствия и невзаимного взгляда: пара твердых глаз, презирающих прикованные к ним. И словно зная об их насмешке, Валентайн отвернулся от них. — Вкусы меняются, продолжил он раздражающим монотонным голосом. — Большинство подделок не живут дольше нескольких поколений, потому что аккуратно выполнены в стиле периода: поддельный Рембрандт, к примеру, подтверждает все то, что видит в Рембрандте тот или иной период. Вкус и стиль меняются, и подделка бросается в глаза, устаревает, потому что новая эпоха открывает Рембрандта заново и, конечно, другим. Это проклятье, которое обязан выдержать любой подлинник. Он подошел сзади к креслу, где сидел Ректалл Браун с толстыми ногами, барски протянутыми к камину, и встал, глядя на его затылок и тяжелые складки над воротником. Ничто не двигалось, кроме слабых подергиваний сигары, ерзающей в неровных зубах. Валентайн потер костяшки одной руки в раскрытой ладони другой, отвернулся. Его скорость могла бы выдать крайнюю нервозность, если бы не сдержанность, уходил он с дисциплинированными движениями пловца, каждый поворот — ради какой-то цели, хотя он всего-то снова прошел по комнате и вернулся со словами, — И между прочим, можешь не забивать голову неприятностями в галерее «Далнер».