Бэзил Валентайн пригладил пальцами кончики волос на затылке. — Должно быть, доводишь его до белого каления? У тебя только дело, дело, дело.
— Кто-то же должен вбить ему это в голову. И что тут такого, черт побери? Когда кажется, будто он забывает, что делает. Какого черта — когда работаешь, как он, можно потерять связь с миром, никакого чувства реальности не останется.
— Если оно у него, разумеется, было. Знаешь ли, Браун, если бы меня угораздило принять тебя за ученого человека, я мог бы тебя обвинить в поддержке той иллюзии, будто бы с реальностью сталкиваются только при совершении зла. Это последний писк моды. Бэзил Валентайн сидел, поводя большим пальцем по стершейся надписи на золотом портсигаре и глядя на Ректалла Брауна, снова уставившегося на лодыжки перед собой, толстые под черным шелком, с белым узором на носках. — Как так вышло, что я с ним не встречался все это время? спросил он наконец.
— Причин хватает.
— Причин хватает?
— Я не хочу, чтобы ты ему мешал, сказал Ректалл Браун.
— Мешал?
— Просто не хочу, чтобы ты пудрил ему мозги, быстро заговорил Браун. Потянулся за бокалом перед собой.
— Знаешь, сказал Валентайн, ссутулившись за сигаретой, — ты так говоришь, будто он твое имущество. Как Фуллер… или это создание. Он показал на собаку, поднявшую лапу и снова приступившую к вылизыванию. — Вот единственное действительно невыносимое в женщинах, верно. Все — всегда такие мокрые.
— Просто не хочу, чтобы его отвлекали от работы.
Бэзил Валентайн встал. — Странно же ты обо мне думаешь.
— Ни о ком я не думаю. Это работа.
— Знаешь ли, Браун, ты словно страдаешь от того же заблуждения, в котором проводит жизнь большинство. Что все остается как есть. Удивляюсь тебе, правда. Он сел, опершись на подлокотник. — Скажи-ка, продолжил он хирургически, — в чем же, как ты ожидаешь, я ему помешаю?
— Я не ожидаю, так что не мешай. Просто не лезь ему в голову со своей заумью, своими мудрыми цитатами на чужих языках, которым тебя научили иезуиты, которые только ты и понимаешь, и… ты чертовски хорошо понимаешь, что я имею в виду. Пусть занимается делом. Ректалл Браун выпил и сидел, держа бокал и глядя прямо перед собой.
— У тебя никогда не играет музыка, да.
— Она меня нервирует.
— Да. Да, думаю, понимаю. Скажи-ка… Бэзил Валентайн помолчал. — Как по-твоему… Он, по-твоему, счастлив за своей работой?
— Счастлив? спросил Браун, подняв глаза впервые за несколько минут. — У него столько денег, что он может на луну слетать, если захочет.
Бэзил Валентайн улыбнулся, кивнул. — Carmina vel caelo, начал он четкими слогами, когда раздался звонок и Ректалл Браун пролил на Invidia, поставив бокал на столик Семи смертных грехов.
— С неба на землю луну низвести заклятия могут. Порой, мой дорогой друг, продолжил он говорить со спиной Ректалла Брауна, удаляющейся через комнату, — не верится, что ты заглядывал в Вергилия. Затем, пока он сидел, уставившись перед собой, его глаза снова утратили жидкое свойство благодушного безразличия. Он сложил руки под подбородком, так что золотая печатка на левом мизинце почти коснулась губ. Он не двигался, пока не услышал в коридоре голос. — Что вы… зачем вы хотели, чтобы я выбрался, проделал такой путь сюда?
— Бизнес, мой мальчик. Бизнес.
Ко времени, когда они вошли; Бэзил Валентайн уже удалился в ванную на первом этаже, где вымыл руки. Он вытер их медленно, глядя на себя в зеркало. Затем пригладил волосы на затылке кончиками пальцев, задержался оттянуть вниз брюки по бокам (как женщина перед тем, как войти в комнату, поправляет пояс) и вышел с протянутой в приветствии рукой с хорошим маникюром.
Для Бэзила Валентайна, чувствующего настроение каждой связки на своем лице и контролирующего выражения, чтобы выдать не больше, чем хотелось, — чье удивление проявлялось с выпестованной предосторожностью, — лицо гостя стало шоком. Хоть и такое же неподвижное, оно словно находилось в постоянном движении, не в изумлении или недоумении, но нескончаемом мгновении удивления — удивления, возможно, не вещам или событиям перед ним, а собственному постоянному обнажению. Рука, которую сжал Валентайн, быстро удалилась, возвращенная, как создание, которое хозяин не смел выпускать на волю. — Как поживаете, я… я думал, вы Фуллер, когда я… только что. Ректалл Браун стоял с рукой на его плече. — Я просто… привык видеть здесь Фуллера.
— Ужасно жаль, боюсь, ничего не могу с этим поделать. Мне не дано даже фуллеровское владение речью, сказал Бэзил Валентайн, а затем улыбка покинула его лицо, когда он понял, что человек повернулся к нему спиной и отправился к одному из кресел перед камином, где встал, глядя на столик, и положил книгу в руках перед тем, как сесть.