Под конец весны преподобный Гвайн вернулся за кафедру Первой Конгрегационалистской церкви. Уважение к нему передалось местным по наследству, ибо их отцы ставили его отца едва ли не так же высоко, как своих собственных. Это имя имело вес многих поколений с тех пор, как два столетия назад с преподобным Джоном Г. Гвайном расправились недовольные индейцы, чей миф он пытался заменить своим. Большая часть паствы ссылалась на столпы пуританского общества из числа своих пращуров, не допускавших сентиментальной привязанности к другим людям препятствовать исполнению долга. Терпеть живую ведьму считалось столь же оскорбительным для Бога Кальвина, Лютера и Уэсли, сколь для Бога папы римского; и, словно вознамерившись побить рекорд Святой инквизиции в окрестностях Тулузы, где за полвека сожгли четыре сотни человек, те суровые руки так же блюли чистоту Нового Света и, появись среди нынешнего потомства, наверняка угодили бы в лечебницы, но прежде мудро удалились на тот свет. Они исполнили свой труд, завещали в наследство вину. Остальное было не их дело.
Паства восхищалась тем, как преподобный, по Их выражению, справлялся с горем (хотя нашлась и злодейски человечная горстка, позавидовавшая его Провидению), и так и не узнала всех подробностей испанского дела. Не более того, что их священник — из династии духовенства, пережил тяжкие испытания и теперь вернулся после временных несчастий, чтобы словом и делом неколебимо вести их стезей христианской стойкости.
Его проповеди приобрели оживленный характер. В одиночестве Гвайн поймал себя на том, что вновь взялся за книги. С утратой Камиллы он вернулся во времена до того, как узнал ее, времена среди зуни и мохаве, индейцев равнин и квакиутлов. Он далеко отбился от родного континента и глухими ночами участвовал в темных ритуалах от Борнео до Ассама. На столе перед ним, в стопках и широко вразброс по кабинету, лежали Еврипид и святая Тереза Авильская, Дионисий Кар-тузиаиец, Плутарх, Климент Римский и Новозаветные апокрифы, выпуски «Оссерваторе Романо» и брошюра Общества предотвращения преждевременного погребения. De Contcmptu Mundi, Historia di tutte l'Hcresie, «Христос и силы тьмы», De Locis Infestis, Libellus de Terrifica-tionibus Nocturnisque Tumultibus, «Малайская магия», Religions des Peuples Noncivilisés, Le Culte de Dionysos en Attique, «Философумена», Lexikon der Mythologie{21}. На томике сэра Джеймса Фрэзера (открытого на заголовке «Принесение в жертву сына правителя»{22}) лежала открытая «Слава Марии»{23} с подчеркнутым: — Нет мистицизма без Марии. За тисами, чьи густо сговорившиеся ветви и ядовитые ягоды стерегли окна, ночь за ночью проходили над Гвайном за деяниями Пилата, коптскими преданиями, Pistis Sophia{24}, рассказом Фомы о том, как в детстве Иисус превратил своих товарищей по играм в козлов; но чаще всех в руки брался томик Obras Complétas de S Juan de la Cruz{25}, достаточно толстый, чтобы вместить бутылку шнапса в полости, безжалостно вырезанной в «Темной ночи души».
В церкви паства посещала его проповеди из строгой привычки и порой увлекалась с чем-то, неуютно напоминающим живой интерес. Ему даже позволили читать на латыни, а позже, с растущей по прошествии лет частотой, он хлестал их окаменелые лики волнами отчетливо языческих языков, сладострастным итальянским, что струился по их северным душам, словно залитая солнцем вода по валунам. До того им не было дела до этого нерадивого народа. Он приучал выдыхать во время молитвы… или вроде бы вдыхать? Позже, наедине с Богом, никто не мог вспомнить точно. А когда на тех серых мелководьях бурлило волнение, он вновь вселял в них унылый покой, напоминая, что Наверху их и поныне считают жестоковыйным и необрезанным змеиным отродьем{26}: их такие заверения утешали.
Он умудрился вернуть причастное вино вместо виноградного сока, предписанного воздержанными старейшинами, однажды солнечным утром всколыхнув паству словами: — Впредь пей не одну воду, но употребляй немного вина, ради желудка твоего и частых твоих недугов{27}. Это огорчило тетю Мэй, и, хоть она и не взялась бы спорить со святым апостолом Павлом, в такие-то времена и подозревала того в бессилии превозмочь свое прошлое еврея Савла из Тарса, с таким-то носом святого Эдмунда да грязными невоздержанными привычками, которыми славятся евреи. В отличие от благотворительных дел тети Мэй и ее обществ, никогда не опускавшихся ниже шестидесятой параллели за исключением вылазок в темнейшую Африку, Гвайн тревожил всех тем, что находил достойные милосердия объекты не дале пределов досягаемости его голоса. Однажды вечером Джанет — девочку с тиком, склонявшим ее голову набок в заметных утвердительных движениях слабоумия, это воплощение слабины пуританской морали ее матери (вызванной продавцом хирургических бандажей из Нью-Йорка), — застали тискающейся с церковным уборщиком за органом после репетиции хора. Джанет родилась спустя несколько минут после смерти матери, что кое-кто, в их числе тетя Мэй, с самого начала считал дурным знаком. Инцидент за органом это только подтвердил, и тетя Мэй упомянула что-то насчет колодок и позорного столба, пожалев, что они вышли из моды. — Жаль, что нас всех лишили этого удовлетворения, согласился Гвайн. Она насторожилась. — Что это ты имеешь в виду? — Великого удовлетворения при виде наказания за поступок, на который, как мы знаем, способны и мы сами. — Но я… — Что может быть отраднее внешнего выражения нашего же зла? Когда другой страдает во искупление порочности нашего собственного воображения… — Хватит! воскликнула тетя Мэй, — У меня-то таких мыслей отродясь не было. — Тогда как ты можешь судить ее преступление, если сама не подвергалась искушению? спросил он тихо. — Ты… ты говоришь, как еретик, не сдержалась тетя Мэй, — еретик в собственной церкви и в собственной… и в собственной семье!., и вышла из комнаты.