— Валяю дурака? Валяю дурака?
— Ну ладно, мальчик мой, черт подери, работаешь. Слушай, я прикупил ферму в Вермонте. Семья, которая ее построила, приехала из Англии в семнадцатом веке, заработала кучу денег, они делали кирпичи. Привезли с собой все, что имели. Когда я купил местечко, нашел с десяток паршивых картин, Валентайн говорит, ни одна и двадцати баксов не стоит, а вот на рамы ты бы взглянул — маленькие, дубовые с красным и зеленым бархатом внутри, может, что-то в них да втиснешь. Я меблирую ферму и продам на аукционе через две недели, и если успеешь вовремя, то там могут найти твою новую вещь. Он помолчал. — Что скажешь?
Бэзил Валентайн уже начал подниматься, но при этих словах снова опустился в кресло без звука, с губами раскрытыми, обнажив крепко сжатые зубы, и повернулся, увидев, как человек напротив него потупил взгляд и как будто зачах, затихший, не дыша. Валентайн выждал мгновение, а затем тихо спросил, — То, над чем ты сейчас работаешь, — это новый ван дер Гус?
— Да, да, он. Он поднял глаза и сделал глубокий вдох.
— Что это, какая тема?
— Я… я… должно было быть «Благовещение», это, потому что они… ну вы хоть раз видели плохое? В смысле, от плохого художника? Он поднял руки перед собой, почти касаясь кончиками пальцев. — Почти будто… просто сама идея «Благовещения», художник не может… ни один художник не может сделать ее плохо.
— «Благовещение»? Валентайн сидел с озадаченным видом.
— Нет, я… это не оно. Я собирался, хотел, но потом начал другую… форму обрела другая идея и…
— Тогда что это?
— Это… смерть Девы.
— Но она уже есть, знаешь ли, великолепная от ван дер Гуса, вроде бы в Брюсселе, разве нет?
— Да-да, я знаю, я ее знаю. Она великолепна, да. Но эта, эта, которую я сделал, она позже, написана позже в его жизни, когда формы…
— Она почти готова? потребовал ответа Браун, стоя над ними.
— Да, почти. На самом деле больше, чем готова, сказал гость, глядя на Брауна.
— Больше, чем готова?
— Да, я… ну знаете, готова, теперь ее надо… повредить.
— Должно быть, это трудно, сказал Бэзил Валентайн.
— Да, это самое трудное. Не то что повредить, а повредить, не стараясь сохранить части, которые стоят такого… ну, вы знаете, здесь и терпят неудачу многие… художники, которые таким занимаются, они не могут удержаться и сохраняют все части, и все же видят, все же видят.
— Тогда позвони, как только закончишь, слышишь? сказал Браун, садясь. Быстро допил. — И мы приступим к следующей. Валентайн тут…
— Я… черт, нельзя же просто… Гость посмотрел на Бэзила Валентайна. — Он так со мной разговаривает, будто это все равно что выпускать готовые лекарства. Он…
— Ладно мальчик мой, я…
— Он однажды слышал, что где-то за большую цену ушел Фра Анджелико, и решил, что мне тоже надо сделать Фра Анджелико, выдать на-гора Фра Анджелико…
— Ну ладно…
— Как выпускать готовые лекарства. Он повернулся к Брауну. — Да вы знаете, почему я не могу его написать, написать Фра Анджелико? Знаете, почему? Знаете, как писал он? Фра Анджелико писал на коленях, он стоял на коленях со слезами на глазах, когда писал Иисуса на Кресте. И вы думаете я… вы думаете я…
— Ради бога, держи себя в руках. Нам предстоит работа.
— Работа? Работа? А вы думаете я… будто я там воздушные шарики пускаю…
— «Добиться хлеба может и Порок»{148}, сказал Бэзил Валентайн, потягиваясь и улыбаясь, глядя на них обоих.
— Ну ладно, Валентайн, что? Что там у тебя?
— Не у меня, мой дорогой Браун. У Поупа. Александра Поупа. «Но сыт Порок, а Честность голодна, Что ж! Разве…»
— Да я не про это, черт подери. Твоя идея…
Зазвонил телефон. Они стояли в прихожей и у стойки, и Ректалл Браун пошел к аппарату в прихожей.
— Ему, чтобы получить удовольствие от Александра Поупа, тот ну жен не меньше, чем самолично в ящике. Никогда такого не встречал Честно, в жизни бы не вообразил, что бизнес может жить в столь могу чей независимости от всех других способностей человеческого разума Бэзил Валентайн опустил голову на спинку кресла, выпуская дым к по толку и глядя, как он туда поднимается. — Ранее, знаешь ли, он упоминал идею о фабрике романов, этакой сборочной линии писателей, где у каждого своя особая небольшая работа. Массовое производство, сказал он, причем по вкусу публики. Но не так уж абсурдно, сказал Бэзил Валентайн, вдруг придвинувшись.
— Да, я… я знаю. Я знаю.
— Когда я рассмеялся… но в его руках, знаешь ли, это не так уж и смешно. Совсем недавно он начал такой бизнес: подавать романы комитету общественного мнения, срезу читателей, они дают свое мнение — и автор соответственно вносит изменения. Всё бестселлеры, разумеется.