— Но вы, значит, вы, если вы так считаете…
— Потому что люди, люди, они доводят нас до того уровня Рима, когда суд мог присудить картину тому, кто владеет доской, а не художнику, который на ней писал. Валентайн стоял с коленями у самого края низкого столика. — Да, когда сгинула Римская республика, сгинуло коллекционирование искусства, пропали подделки. И что потом. Вместо искусства появилась религия, и весь талант пошел на святые мощи. Половина народа их коллекционировала, другая половина — производила. Целый лес Истинных Крестов? Чудесное умножение. Потом Ренессанс, и люди бросили пальцы святых, вернулись к живописи. Его глаза, теперь жесткие и голубые, опустились на сиятельную фигуру в центре столика Семи смертных грехов. — Затейливые, хитрые подделки наподобие этой, добавил он, взмахнув рукой с блеском золота над столиком, отворачиваясь. — Люди! сказал он, глядя на подходящего Ректалла Брауна — Конечно я его презираю.
— Но это не так. Этот столик, он не поддельный.
— Что случилось? требовательно спросил Браун.
— Этот Босх, это не подделка.
— А кто сказал, что подделка? Слушай, Валентайн…
— Слушайте…
— Это ты его так расстроил?
— Слушайте, эта картина Босха, это не подделка.
Бэзил Валентайн опустился в кресло и сжал колено руками. — Нет? спросил он тихо с зарождающейся улыбкой на губах, пожал плечами. — Даже не копия?
— Вот именно, что ни черта.
— Не подделка. Не может быть.
— Почему? спросил их Валентайн. Его глаза уже вернули свою легкожидкую голубизну, благодушное безразличие. — Как я слышал, знаете ли, продолжил он после паузы, — оригинал появился из коллекции ди Брешиа, одной из лучших в Европе, как и, собственно, большинство фламандских примитивов. Старик, граф ди Брешиа, поистратился. Он любил картины, и никто в его семье не посмел бы продать ни одной, даже если бы они знали состояние их финансов. Разумеется, они просто дожидались, когда он умрет, чтобы распродать все. А между тем жили так, как их приучили столетия богатства, смотрели, как картины забирают на очистку, и не задумывались. Когда старый гранд умер, они бросились наперегонки распродавать картины — и обнаружили, что все до одной — копии. Их слали не на очистку, старик их слал, чтобы сделать копию и продать, а возвращались уже копии.
— Вот именно, продать, сказал Браун, — сам только что сказал, продавали оригиналы, и я купил этот. Купил десять-пятнадцать лет назад.
— Где?
— Где? Неважно. Здесь, в Америке. Нашел почти за гроши.
— Коллекция копий тоже разошлась, знаешь ли, сказал Валентайн. — Скоро после скандала, в конце двадцатых. И это…
— Но погодите, послушайте…
— Не расстраивайся так, мальчик мой, сказал Браун, опускаясь в кресло; а Валентайн смотрел через столик все с той же слабой улыбкой на губах.
— Послушайте, это оригинал, правда.
— Не волнуйся так, черт подери мальчик мой…
— Почему ты так уверен? спокойно спросил Валентайн.
— Потому что, послушайте. Как все было, я слышал, где-то это слышал, за границей, да, где-то за границей я слышал, как все было, юнец, юнец, чей отец владел оригиналом, купил его себе, купил у конте ди… Брешиа, и юнец… юнец его скопировал и украл оригинал и вместо него оставил копию, и продал оригинал, продал втайне за… почти за гроши.
— Как интересно, тихо сказал Бэзил Валентайн. Улыбка с его губ пропала, и он наблюдал за трепещущей фигурой напротив, не двигаясь, без выражения на лице.
— Ладно, хватит уже. Пока меня не было, вы уже дошли до новой вещи, которую он сделает?
Разумеется, сказал Валентайн, заговорив с прежним благодушием, с раздражающей ноткой, повернулся к Брауну и продолжил, — Мы решили написать о тебе роман, раз тебя не существует.
Ректалл Браун вздрогнул. Но тут же взял себя в руки, чтобы снять очки и обратить резкий взор на критика. Переходим к делу немедленно, сказал он.
— Брауна не существует, ты со мной согласишься, продолжил Валентайн. — Он страшный сон от переедания. Проекция моего бессознательного. Хотя и довольно живучая, должен признать.