— Богом клянусь, сказал Браун, если не успокоишься и не будешь говорить серьезно…
— Но дорогой мой, я серьезен. В этой комнате существую только я. Вы оба — проекции моего бессознательного, и потому я напишу о вас обоих роман. Вот только не знаю, что делать с тобой, сказал он, поворачиваясь к другому креслу.
— Со мной? Гость почти что улыбнулся Бэзилу Валентайну. — Почему?
— Потому что, мой дорогой друг, никто не знает, что у тебя на уме. А для этого люди и читают романы — чтобы найти проекции собственного бессознательного. Герой должен быть грозно реальным, чтобы убедить их в собственной реальности, в которой они весьма сомневаются. Роман без героя будет в высшей степени отвлекать. Им нужно знать, что у тебя на уме, или, святые небеса, как еще им понять, что ты испытываешь какой-то невероятный конфликт, в чем, в конце концов, и есть долг героя.
— У меня на уме работа.
— Но, дорогой мой друг…
— Черт подери Валентайн, прервал его Браун, — Я чертовски реален, и сейчас…
— Ладно, к работе, к работе. Погоди, я кое-что хотел спросить. Твои собственные картины, ты же делал что-то свое. Нигде, случаем, не завалялись?
— Ну, нет, я… какие были, погибли в пожаре.
— Хорошо. Хорошо. Если бы их кто-то нашел… всего себя не подавить, знаешь ли. Валентайн наблюдал, как поднялась и накренилась над пустым бокалом бутылка бренди.
— Знаю, сказал он, глядя и сам. Его рука несколько дрожала, бутылка позвякивала по стенке бокала.
— Ты поосторожней, мальчик мой, сказал Ректалл Браун, глядя, как он выпивает до дна.
— Прежде чем говорить о деле, сказал Валентайн, — я бы хотел больше знать о твоих методах, ведь то, что я задумал… Например, твердая поверхность. Масло высыхает годами.
— Да, это… найти твердую поверхность, это была одна из худших трудностей. Он наклонился к ним, облокотившись на стол, сжимая одну руку второй, и заговорил быстро, но с усилием. — Я перепробовал все, самые разные… Пытался смешивать краски на промокашке, чтобы она впитала масло, а потом смешать с лаком, но все высыхало слишком быстро, понимаете? Высыхало слишком быстро — и уже не изменишь. Пробовал смесь штандоля и формальдегида, но получилось не так, не то, что я хотел. Пробовал лавандовое масло и формальдегид, и так понравилось больше, масло с яичной темперой, и лак. В тех двух картинах Баутса, в них, когда я приготовил холст, то наложил нити на гессо, когда оно еще было сырое, понимаете? узором, который хотел для кракелюра. Потом запек, а когда достал из печи, снял нити, и остался узор. Но самое лучшее, здесь, я применил это здесь, сказал он, показывая на репродукцию ван дер Гуса, все еще раскрытую на столике, — тонкий слой гессо на холсте, раз за разом, и он трескается по собственной воле, из-за атмосферы, изменений, понимаете? Эта картина — целиком яйцо и лавандовое масло, и потом клей, разбавленный клей и лак. Это, это янтарный лак, во время просушки подмалевок из разбавленного клея сжался быстрее лака и растрескал его, понимаете? И капля индийской туши в трещины, и когда она высохла, остались только частички, как грязь, когда пришли эксперты…
— Так, полегче, мальчик мой, присядь, присядь.
— И потом пришли эксперты, понимаете? сказал он и потер рукой глаза, и подбородок, оставив там дрожать широкую улыбку, когда снова потянулся за бутылкой. — Нет проверки, которой они не знают и которую нельзя обойти. Нет. Вот… вот почему я не мог применить тот лаковый медиум, он высох так быстро, что пришлось бы писать слишком быстро, а это невозможно, невозможно писать так быстро и контролировать то… то, что надо контролировать, вы меня понимаете? И рентген бы выявил все резкие мазки, добавил он. Поднял бокал, запрокинул голову, чтобы выпить до дна. — Понимаете, этот… контролировать этот проклятый мир форм и ароматов…
— Присядь, мальчик мой, сказал Ректалл Браун, когда гость отошел от них.
— Но я не рассказывал, после всей работы, всего этого… дуракаваляния. Знаете, какой медиум самый лучший? Так просто, что я не смел и пробовать, вот насколько просто. Яичный белок, та жидкость в нем, что оседает на дно, если взбить белок с пигментами в сухом порошке, и слой чистого белка поверх, и лак, так просто, что ничего не надо, не надо запекать, само по себе красиво трескается, словно прошли годы, сотни лет. И это, это… и потом пришли эксперты, с маленькими флаконами спирта, попробовать растворить свежую краску, но клей… У вас здесь никогда не бывает музыки, да. Никогда, за все это время…
— Вернись и присядь. Мы не можем говорить, когда ты стоишь посреди чертовой комнаты.