— Этот белок, сказал ему Бэзил Валентайн. — Ты так говоришь, словно считаешь его лучшей защитой от дураков.
— Да, правильно, защита от дураков. Защита от дураков, сказал он, возвращаясь к ним.
Го, что надо, Бэзил Валентайн сказал, сложив руки под подбородком. Больше всего нужно бояться дураков. Большинство секретов раскрываются из-за случайностей, очень редко нарочно. Очень редко, повторил он, поднимая взгляд. — Хорошая защита, по-твоему, для ван Эйка?
Браун, кажется, ждал бурную реакцию в ответ на такой вопрос, ведь это, насколько можно было судить по небрежному тону Валентай на, явно был вызов. Но, подняв глаза, увидел лишь пожатие плечами.
— Легко, идеальный медиум для него, для Яна ван Эйка, но его делали так часто…
— Да-да, нетерпеливо перебил Бэзил Валентайн, — плохих подделок Яна ван Эйка наверняка больше, чем всех остальных. А вот Губерт…
— Губерт ван Эйк?
— Это может стать художественным открытием века, если все будет совершенно идеально, подписано и задокументировано.
— Да, да вполне, вполне может быть.
— Если ты справишься…
— Если я справлюсь? Если я справлюсь? сказал он, поднимая голову.
— Сколько? резко спросил Ректалл Браун.
— Целиком зависит от картины. Возможно, столько, сколько ты получил за все остальное вместе взятое.
— Столько! Так какого черта мы валяли дурака с этими…
— Если он справится.
— Если я справлюсь! Конечно справлюсь, сказал гость уже спокойнее, глядя на репродукцию ван дер Гуса. — Но послушайте, у них нет на это права, продолжил он, сминая репродукцию в руке, вырвав из журнала. — У вас нет на это права, сказал он, когда Валентайн положил ладонь на руку Ректалла Брауна.
— На что, мой дорогой друг?
— Это… эти репродукции, у них нет права так распространять картину. Есть только одна, понимаете, только одна. Это… моя картина… есть только одна, и эти репродукции, это дешевые подделки, вот что это такое, рассеиваются везде, и у них нет на это права. Это опошляет все… Это очернение, вот что это такое, моей работы, сказал он, вставая со смятым листом в руке. Бэзил Валентайн вынул тонкую сигарету из губ и холодно произнес. — Подделка — это очернение, сказал он. — Все, что ты делаешь, — очернение художника, которого ты подделываешь.
— Нет. Нет, черт, я… когда я работаю, я… Вы думаете, я подделываю так же, как все остальные? Собираю фрагменты десяти картин в одну, или беру… беру Дюрера и переворачиваю композицию, чтобы человек смотрел направо, а не налево, бороду — с другого портрета, и шляпу, новую шляпу с третьего, чтобы все посмотрели и узнали там Дюрера? Нет, это… распознавания уходят куда глубже, куда дальше, и я… рентген, ультрафиолет и инфракрасный свет, эксперты с их фотомикрографией и… макрофотографией, думаете это всё? Там не все дураки, не просто ищут шляпу или бороду, или знакомый стиль, они смотрят с воспоминаниями, которые… уходят дальше их самих, которые уходят… куда и мои.
— Присядь, мальчик мой.
— И… и любой стук в дверь может быть от инспекторов золота — придут проверять, не скверными ли материалами я пользуюсь, я… Я старший художник в Гильдии, во Фландрии, понимаешь? А если придут и узнают, что я не пользуюсь… золотом, то уничтожат мои скверные материалы и оштрафуют меня, и я… они требуют, чтобы… и этот изощренный ультрамариновый цвет, венецианский ультрамарин я должен нести на одобрение, и красный пигмент, этот кирпично-красный фландрский пигмент… потому что я дал клятву Гильдии — не ради критиков, экспертов или… вас, вы имеете ко мне отношения не больше, чем если б были моими потомками, никакого отношения, и вы… клятва Гильдии, пользоваться чистыми материалами, трудиться пред Богом…
— Этого тебе уже хватит, мальчик мой, сказал Ректалл Браун, потянувшись, слишком поздно, к бутылке бренди. — Тебе нужна твердая рука для работы, столько чертовых крошечных деталей…
Бэзил Валентайн сел, следя за ним.
— Твердая рука! сказал гость, выпил все бренди. — По-вашему, это всё, только твердая рука? Он раскрыл скомканную репродукцию. — Это… эти… историки искусства и критики говорят о каждом объекте и… у всего своя форма и плотность, и… свой собственный характер во фламандской живописи, но это и всё? Знаете, почему всё это работает? Потому что они во всем находили Господа. Не было ничего, что не хранил бы Господь, и потому это… и потому в картине каждая деталь отражает… заботу Господа о самых малозначительных вещах в жизни, обо всем, потому что Господь тогда не расслаблялся ни на мгновение, и художник тоже не мог. Вы видите здесь перспективу? потребовал он ответа, сунув им скомканную репродукцию. — Ее нет. Нет единой перспективы, как объектива камеры, через который мы сейчас все смотрим и называем реализмом, а есть… я могу сделать пять, шесть или десять… фламандский художник, если хотел, брал двадцать перспектив, и даже маленькую картину не охватить единым взглядом, своей жалкой парой глаз, как можно с фотографией, как можно с картиной, когда она… когда она вырождается, начинает осознавать, что на нее смотрят.