Посреди обюссоновского ковра вылизывалась собака. Это был единственный звук. Затем критик поставил бокал. — Где ты его держишь, Браун? требовательно спросил он, глядя на них, на стены, на балкон.
Ректалл Браун вернулся в свое кресло. Посмотрел на человека, которого его махина больше не отделяла от Бэзила Валентайна. — Присядь, мальчик мой, сказал он, потом резко — Валентайну, — Ты еще куда собрался?
— Просто помою руки, если никто не против.
Ректалл Браун достал сигару. Развернул, срезал кончик карманным ножиком, сунул в неровные зубы, закурил. Взмахом затушил спичку, бросил в сторону пепельницы. Она упала на ковер и осталась дымить на розе. Когда большинство спрашивает, где можно помыть руки, на самом деле они хотят в туалет. А он идет и просто мост руки. Присядь, мальчик мой. Мы скоро закончим. Ректалл Браун заполнил воздух перед ним дымом. — Что случилось? спросил он, когда дым поднялся, а фигура перед ним осталась неподвижной и неизменной.
— Ой, я… я не знаю, сказал он, глядя на Брауна и словно приходя в себя. — Наверное, удивился, когда вы его так просто отпустили.
— Никогда не перебивай, если тебе рассказывают больше, чем они думают, как бы тебя это ни злило.
— Рассказывают?
— О себе, мальчик мой. Ректалл Браун тяжело затянулся сигарой и, когда заговорил, из его серых зубов вырвался дым. — Я никогда не занимаюсь бизнесом с человеком, пока все о нем не узнаю, никогда и ни чего не подписываю, пока не прочитаю доклад от хорошего частного детективного агентства. Я много знаю о Бэзиле Валентайне. Я знаю о нем и иезуитах, знаю, что там произошло, и знаю, что происходит сейчас, знаю его личную жизнь. Берегись его…
— Он… учился на священника?
— Еще не закончил.
— Но тогда я? Даже я? Вы просили… просили детективов… разведать обо мне?
— Ну конечно, мальчик мой. Все в порядке, все в порядке. Ты в порядке, просто продолжай в том же духе, сказал Браун, положив тяжелую руку на запястье перед ним, — не давай никому тебе мешать — и берегись, чертовски берегись этого педика.
— Забавно, тогда вы… мы оба учились…
— И к чему вы двое пришли? услышали они позади. — Боже, просто рассиживаетесь и держитесь за ручки. Я-то думал, у нас страшно срочное дело. Бэзил Валентайн подошел, потирая ладони. Пнул смятую репродукцию на полу, задержался над ней, чтобы разгладить узким мыском черной туфли. — Лавандовое масло, а? сказал он, глядя на нее. — Mansit odor, posses scire fuisse deam, сказал он, пнув ее в сторону. — Ты же помнишь Овидия, мой дорогой Браун? Он коснулся своего гладкого виска и с улыбкой сел. — «Но о богине вещал тонкий ее аромат»{150}. Он перевел взгляд от Брауна через столик. — Но зачем ты так на меня смотришь? Давайте, у нас есть работа. Губерт ван Эйк…
— Почему он стоит четверть миллиона? перебил Браун.
— Я как раз хотел рассказать: потому что его никогда не было.
— Но ведь был, был, раздалось резко из-за столика.
— Ну ладно, мой дорогой друг…
— Был, был, конечно был, кто… а как же Гентский алтарь, стинкеновская{151} «Мадонна»?..
— Какого черта, что? Кто? Никогда не было но написал что?., стинг…
— Ладно, будь по-твоему, продолжил Валентайн, обращаясь через столик к гостю, не обращая на Брауна никакого внимания. — В конце концов, все равно и будет по-твоему, верно. Если появится какая-нибудь его картина?
— Но он был.
— Ну все, был, снова перебил Браун, придвинувшись. — С этим решено.
— Еще не решено. Но будет.
— Но говорить, что его не было, говорить что Губерта ван Эйка не было?
— Черт подери, хватит. Хватит с ним спорить, Валентайн. Ты просто хочешь его расстроить.
— Вы не понимаете? Но вы оба не понимаете? Бэзил Валентайн поднял перед собой обе руки. — Еще есть авторитеты, которые настаивают, что Губерт ван Эйк — легенда, что он никогда не жил, что у Яна ван Эйка никогда не было старшего брата. Более того, я сам из их числа, но, погоди. Он повелительно поднял ладонь. — Как ты не понимаешь? Если появится картина — подписанная, полностью задокументированная картина Губерта ван Эйка, — все будут опровергнуты. Остальные, эти… эксперты и историки искусства, настаивающие, что Губерт ван Эйк был, так и накинутся на новую картину. Не усомнятся в ней ни на секунду, потому что она докажет их правоту, а больше их ничего не заботит. Она докажет, что они всегда были правы, а больше их ничего не заботит. Сама картина для них не имеет значения, важен только их авторитет. А несогласные? Он уронил руки, откинулся в кресле и улыбнулся через столик. — Знаешь ли, вдруг даже меня получится переубедить?