Ректалл Браун согласно буркнул, и Валентайн достал сигарету и передал через столик портсигар. Его с щелчком захлопнули, и стертая надпись поймала свет. — Это? что это? можно прочитать?
— Если получится, сказал Валентайн.
— Да, тут трудно… Varé tava soskei me puchelas… cai soskei avillara catâri… Цыганский?
— И в самом деле, венгерский диалект. Лицо Валентайна почти выдало удивление, и он забрал портсигар и спрятал его за пазуху. — Но смысла ты не понял? «Дивлюсь я, почему ты задаешь мне вопросы и почему пришел сюда»{152}. Подарок, добавил он, прочистил горло, поерзал — и продолжил так, словно чтобы найти в собственных словах. — Ван Эйк? а что, по-твоему, я бы предложил? очередного Яна ван Эйка?
— Но, нет но…
— Да, очередную «Мадонну с младенцем, святых и донатора»? Ты бы справился. Написал бы Брауна вместо канцлера Ролена. Прелестно! на коленях в аналое, пред Девой и Младенцем. Набожный памятник его христианской добродетели как покровителя искусств. Нам придется снять с него очки, постричь. Ты не против недолго пожить с тонзурой Браун? Но вот только это кольцо… Его глаз поймал двойной отблеск бриллиантов. — Такое тщеславие на картине никуда не годится».
— Что ты несешь? требовательно спросил Браун. — Мы уже решили, что он существует, этот Герберт…
Валентайн устало пожал плечами и продолжил своим раздражающим монотонным голосом, — Да, мы, полагаю, по большей части в согласии. Теперь главное. Какое-то время назад было найдено завещание некоего Жана де Виша. Это всеобщее достояние, доступно как доказательство нашего… предприятия. В завещании упомянута картина Губерта ван Эйка, что, предположительно, доказывает, что такая картина была написана. Какая-то другая Дева. По крайней мере, доказывает для твоей цели. Далее, когда снесли один дом в Генте, надеялись найти работу Губерта, в каком-нибудь тайнике. Не нашли. Но нашелся клочок бумаги.
Его сочли курьезом, а потом он пропал и забылся. Это письмо, подписанное Иодоком Вейдтом, — заказчиком Гентского алтаря, — заказ для Губерта ван Эйка. Я могу заполучить и то и другое за две тысячи долларов.
— Можешь и дешевле, пробормотал Браун.
— Возможно, так и сделаю. Бэзил Валентайн улыбнулся ему. — Ты же никогда не жалел для меня денег?
— Откуда мне знать, что это не подделка?
— Не было у тебя в привычках и сомневаться в моем слове. Но смотри на это так. Если это не подлинник, почему оно вообще существует?
— Если оно и так существует, зачем мне его покупать?
— Ты склонен слишком упрощать, верно, Браун? Настаиваешь, чтобы мы вернулись в Рим, где, несмотря на все их вульгарные ухищрения, так и не изобрели шантаж — по крайней мере, для него нет названия в римском праве. Они во всем зависели от греков, а у греков, судя по всему, названия для него тоже не было. Нет, потребовались наши скороспелые современные умы, чтобы измыслить столь деликатную связь меж человеческими существами. Можешь считать это обратным шантажом. Видишь ли, если ты не купишь этот клочок бумаги, он будет уничтожен.
— А написать картину без какого-то клочка бумаги он не сможет?
— Сможет. Конечно сможет. Но с ним работа будет безукоризненна. Валентайн помолчал. — Не тот случай, когда можно поскупиться, и ты сам это знаешь.
— Ладно.
— И?
Оба посмотрели через столик. — Я не впервые об этом задумываюсь, сказал гость, глядя на бренди, которое вращал на дне своего бокала. — «Дева» Губерта ван Эйка.
— «Благовещение»,
— Да, сказал он, поднимая стакан. — Разве не изысканный цвет? Цвет шестого неба — гиацинт. Я помню историю, которую мне рассказывал отец, о небесном море. Вместо сказок на ночь он мне читал. То же, что читал сам.
— Так, значит, картина Герберта, сказал, перебивая его, Ректалл Браун.