Браун сунул блокнот обратно в карман. — Осторожней там с вазой, пробормотал он. — И не забывай, что я тебе говорил. Он кивнул. — Берегись его.
— Вы… лучше бы вы не говорили то, что сказали, ответил гость, когда Браун положил руку с бриллиантами ему на плечо. — О ней.
— О ком?
— О ней. Об Эсме.
— Брось, мальчик мой. Она хорошая натурщица?
— Да, да, она… но почему она может сидеть три часа без движения?
— Только никаких следов уколов на руке Благовещения.
— Но вы…
— Она ничего собой, мальчик мой, я сам знаю. Но смотри, чтобы это не мешало твоей работе. Ничему не давай ей мешать. Вот, не забывай яйца.
— Она говорит, это потому, что у нее нет желудка, сказал он с улыбкой.
— Кто?
— Эсме. Она говорит, что поэтому она хорошая натурщица, потому что у нее нет желудка.
Ректалл Браун стоял в прихожей, притоптывая, пока не закрылась входная дверь. Тогда он развернулся и вошел в большую комнату, откуда все только что вышли. Собака следила за его приближением и встала, когда он подошел, медленно виляя обрубком хвоста; но он остановился, не доходя, и она села. Посреди комнаты Ректалл Браун достал сигару и огляделся. Посмотрел на широкий гобелен из шерсти на стене справа; но там все глаза глядели мимо, в другую сторону. Посмотрел на трапезный стол, где в полном порядке лежали книги и издания и ничего не двигалось. Потом резко повернулся, словно кто-то с ним в комнате вышел в тот же миг, когда он встал к нему широкой спиной; но его юношеский портрет был на месте, висел молча, как и все остальное. Он поднял голову, посмотрел на балкон, где виднелась задняя стенка шкафа из розового дерева, где терпеливо стояли доспехи перед деянием, со вершить которое дожидались веками.
— Фуллер! крикнул Браун.
Потом повернулся к камину, поднял сигару к рядам неровных зубов обрамивших его крик. Посмотрел на латинскую надпись над камином, откусил кончик сигары. У его ног лежала смятая репродукция из «Коллекторе Куотерли». Он заметил ее, как замечал все, что нарушало узор обюссоновских роз, и с немалым трудом наклонился и поднял. В четыре шага дошел до одного из кожаных кресел, где сел на подлокотник и приподнял ногу так, чтобы уложить на нее смятую бумагу. Незажженная сигара беспорядочно рисовала кончиком в воздухе, двигаясь в зубах, пока Браун смотрел через толстые линзы, разглаживая картину на мясистом колене и объемистых брюках широким большим пальцем, который сменил, резко, на ребро ладони.
Его крик поднялся до балкона и далее в другие комнаты и завял, найдя их пустыми, и тогда заметался по коридору, чтобы удариться о стену и отскочить расколотым в последнюю щелку, где и нашел приют, принятый, пусть и невольно, сознанием Фуллера. Написав какое-то время назад РЕКТИЛ БРАУН на клочке бумаги и положив тот в свой выдвижной ящик, Фуллер сидел на краю кровати в комнате без окон в мешковатом нижнем белье, растирая желтую фигурку (на будущем кресте) влажной ладонью в темноте.
— Только не говори, что пришел без пальто?
— Да, я… должно быть, забыл.
— Или у тебя его и нет, так?
Они дошли до угла. Было почти темно. Бэзил Валентайн говорил. — В восемнадцатом веке был испанский епископ Боржа, который сказал: «Я не говорю по-французски», когда к нему обратились на латыни. Вспоминаю его всякий раз, как встречаю нашего удивительного благодетеля. Тот портрет, знаешь ли. Заметил уши? Какие они прямые и четкие, оттопыренные. Он пытался их исправить, придвинуть ближе к голове, много лет назад. Продешевил, а теперь ходит к пластическому хирургу каждую неделю, часами просиживает под зеленой лампой. От хряща ничего не осталось. Они бесполезны.
Он замолчал, когда мимо прошло двое молодых людей. Один говорил, — эта аще великое духовное достижение…
— Видишь, о чем я. Валентайн вызвал такси. — Похоже, это довольно неизменно, продолжил он, когда они садились, — в людях, настолько привязанных к реальности, обычно что-то не так физически.
Составив черные туфли на качающемся полу такси вместе, он придвинулся и забрал вазу. — Это фальшивка, знаешь ли, сказал он, взяв ее в обе руки. — Удивлен?
— В каком-то смысле она… но она красивая.
— Красивая? Валентайн опустил ее на свои колени. — Подразумевает красоту, пожалуй. От внезапного сквозняка он вскинул взгляд. — Да, опусти свое окно. Ты совсем нехорошо выглядишь.
— Мне просто… нужно подышать.
— Есть планы на ужин?