— Ну, я обычно не… у вас больше нет дел?
— Мой дорогой друг, есть только одна встреча, которую невозможно перенести, и ее у меня в планах пока нет. Поедем же ко мне на ужин, заберешь те фотографии с деталями.
Такси остановилось, тронулось, словно проезжая милю в минуту, и резко встало через двадцать ярдов, где таксист обменялся сумеречной бранью с водителем автобуса. Нахлынуло море шума, ударившись в кожаные сиденья, проникая в пассажиров выпадами хаоса, звуками битвы мира с ночью, первобытных веков до того, как на земле открыли музыку. — Я знаю ваше имя. Пытаюсь вспомнить, откуда.
— «Коллекторе Куотерли»? с легкостью предположил Бэзил Валентайн; но глаза его смотрели пронзительно, испытующе.
— Нет. Раньше. Намного раньше. Но уже забыл.
— Ты не о папе ли девятого века? Валентайн откинулся на сиденье расслабленно, с дружелюбным тоном. — Был один с таким именем, но, увы! сказал он, повернувшись, чтобы улыбнуться, — правил всего сорок дней. Он достал портсигар, тот открылся в руке. — Ну?
— Браун говорил, понимаете, он упомянул, что вы… что вы учились у иезуитов.
— Святые небеса! Бэзил Валентайн чуть не рассмеялся вслух. — Для Брауна это наверняка самые странные ассоциации, самые пугающие возможности. Мой дорогой друг…
— Но вы… какое-то время вы учились на священника?
— В некотором роде. В тебе самом есть что-то от священника, знаешь ли.
— Чертовски мало.
— Гораздо больше, чем художника-отступника.
— Значит… они так отличаются?
— Мой дорогой друг, жрец — хранитель тайн. Художник стремится их разоблачить.
— Значит, роковое сходство.
— Роковое различие — и роковое притяжение. Ответь мне, хорошо ли тебе платит Браун?
— Платит? Наверное. Деньги так и копятся.
— Почему?
— Деньги? Они… скрепляют договор. Это единственное, что он понимает.
Ясные глаза иссушенного голубого цвета уже не бегали с намеком на удовольствие, а неугасимо поблескивали, словно мигом замерзшая вода. Валентайн сжал Тертуллиаиа на узких коленях. — Но ты бы не сказал, что он тебе не нравится.
— Нет.
— Нет. На самом деле даже нравится. А этот договор?
— Договор? Да, долг… долг, который отказывается признавать тот, кому ты обязан, невыносим.
— А деньги?.. Валентайн изучал каждую морщинку на лице перед собой — детали, вдруг разбитые задушенным звуком, похожим на смех.
— Деньги? нельзя… потратить любовь.
Такси остановилось на светофоре, вокруг шли люди: внутрь проник голос девушки с чистым бостонским акцентом, — Сомерсет Моэм? Хаха, хахахахаха, ну пряям Сомерсет Моэм…
— Деньги покупают уединение, мой дорогой друг, сказал Бэзил Валентайн, наклоняясь над его коленями поднять окно. — Освобождает от сумбура тех обстоятельств, что вульгарные путают с необходимостью. А необходимость, в конце концов… что смешного?
— Раньше, то, что вспомнилось раньше, но тогда я не рассмеялся, когда в голову пришло, когда вы говорили о романе? Написать роман, Мы не знаем, что у тебя на уме, сказали вы. Я вспомнил Момуса и Вулкана, я тогда вспомнил свою жену. Помните гомункула, которого создал Вулкан? И Момус сказал, Надо проделать в нем окошко, чтобы видеть его сокровенные мысли. И я вспомнил… послушайте.
— Ты женат?
— Что происходит, в этом романе?
— Что происходит? Бэзил Валентайн повернулся к нему целиком.
— Со мной. Такси рывком тронулось.
— А что? С тобой? Боже правый, не имею ни малейшего понятия. Валентайн коротко хохотнул, снова глядя перед собой. — Я перед этим хотел сказать о необходимости… но ответь, когда ты был ребенком, ты…
— Необходимость, да. Да, герой? Ян Гус…
— Гус? Едва ли, ныне-то, а? Ян Гус? Кто-то, знаешь ли, сказал: любой, кто ныне соглашается на роль мученика, — трус. А ты? что происходит с тобой? продолжил он торопливо. — Пожалуй, ты… что ж, скажем, ты съешь отца, канонизируешь мать и… что бывает с людьми в романах? Я их не читаю. Утонешь, наверное.
— Слишком романтично.
— Романы романтичны.
— Как будто смерть в сипах это закончить?
— Будь по-твоему, тогда есть и шажок после смерти. Валентайн откинулся на спинку сиденья и сжал колено сложенными руками. — В конце концов, мой дорогой друг, ты художник, и с тобой ничего случиться не может. Художника не существует, он лишь сосуд для своего творчества. Если просто живешь в мире форм и ароматов? Ты обречен стать именно этим. Да вся твоя жизнь, твой образ жизни…
— Да я не живу, меня… проживают, прошептал он.
Валентайн повернулся увидеть, как он сжимает лицо поперек ладонью, чьи кончики пальцев побелели на виске. — Но — знаете, как я иногда себя чувствую? Ладонь упала сжать руку Валентайна, и тот заглянул в его лихорадочные глаза. — Как… словно я читаю роман, да. А потом, читаю, но герой так и не появляется, так и не вырабатывается какой-то сюжет комедии или — катастрофы? Все материалы на месте, да. Звуки, образы, телефоны и телефонные номера? Корабли и подлодки, и… и…