— Полузнакомые люди, с легкостью перебил Валентайн, — которые пропускают метро и теряют номера друг друга? Резвятся в нелепых костюмах авторского сумбурного воображения, говорят друг о друге…
— Да, пока я жду. Жду. Где он? Слушай: он все время там. Никто не движется, но это отражает его, никто… не реагирует, кроме как с ним, никто не ненавидит, кроме как ненавидит с ним, ненавидит его, и любовь… никто из них не любит, но любовь…
— Любовь?
Такси вдруг вильнуло. Бэзила Валентайна бросило на окно рядом, он ударился локтем. Человек, которого они чуть не сбили, словно завис перед ними в воздухе, пустое лицо — ужасная демонстрация наготы.
— Идиот!
На профиле Бэзила Валентайна показалась вена под полями шляпы, на лице сильном, безжалостном, со всей той мощью, которой нет у жалости, в связках (сейчас — в тени под черными полями этого хомбурга), перечеркивающих детство и юность.
— Идиот, повторил он, откидываясь на спинку, не замечая прикованного к нему лихорадочного взгляда.
Затем водитель выпалил через плечо, — А ты сам поводи такси, мужик, если думаешь, что это до хера легко.
Бэзил Валентайн придвинулся вперед. Он кипел; но держал голос под контролем. — У меня нет ни малейшего намерения тратить хоть мгновение на мысли о столь смехотворном времяпрепровождении. А теперь отвернитесь и держите свои непристойности при себе, пока не сбили такого же дурака, как вы.
— Слушай мужик, ты мне тут не устраивай, ты еще что за хрен, у нас, сука, свободная страна…
— Водитель, остановите здесь.
Машина обрывисто встала. Бэзил Валентайн посмотрел на вазу, яйца, книг и, выбрал показаться с книгами, вынес их на улицу. По пути взглянул на счетчик и залез глубоко в карман с мелочью, когда такси уже унеслось.
Но вы… вы в самом деле ненавидите людей, правда же, раздался голос рядом.
— Видишь? сказал Валентайн, не слушая. Достал из портсигара сигарету. — Когда я воскликнул «идиот», конечно, я имел в виду… идиота, которого мы чуть не сбили. Видишь? Все они одинаковы, те, кто так мастерски готовит самому себе катастрофы, сообразно с глубочайшими частичками своей невежественной натуры, а потом зовут это случайностью. Он стоял, глядя вслед такси, с застывшей перед сигаретой зажигалкой.
— Но… вы в самом деле ненавидите других людей.
— Мой дорогой друг, помни совет Эмерсона, сказал Бэзил Валентайн и сделал паузу. На углу произошла авария. Со своего места они видели, что такси врезалось в автобус. — Нам советуют относиться к другим людям, будто они реальны, сказал он тогда, закуривая, — потому что, возможно, так и есть.
— Я… мне надо идти.
— Значит, не ужинаем?
— Нет, я… мне надо работать, я… уже поздно.
— Но мой дорогой друг, разумеется, я понимаю. А детали ван Эйка — я их как-нибудь занесу, хорошо?
— О нет, нет не надо, не приходите туда, не утруждайтесь, я… до свидания, до свидания…
— Не «до свидания», сказал Бэзил Валентайн, протягивая руку. — Люди больше не говорят «до свидания», Поднимаешь глаза — и их уже нет, пропали. Слышишь о них — в стране с экзотичными марками, или на дне моря. Мы очень скоро увидимся. Он улыбнулся и держал руку в своей так, словно это создание, которое он хочет задушить.
В другом такси минуту спустя Бэзил Валентайн обнаружил на коленях две книги вместо одной. Он поднял Торо, посмотрел в заднее окно; но там, почти в квартале позади, со всех направлений стекались люди, и все, что он видел на месте расставания, — верхушки каких-то лилий на тележке с цветами, остановившейся в неоновом свечении бара.
Он снова повернулся вперед, листая книгу, поблескивая золотом на рукаве, когда задерживался прочитать предложение наугад. Такси повернуло на восток. Когда оно остановилось на углу, его губы растянула улыбка большого тайного удовольствия, и он выглянул в закрытое окно. Те, кто шел мимо, проходили быстро и бесшумно, оставляя за собой фигуру не выше собственной шарманки, стоящей на палке, чью рукоятку она вертела, — единственное движение руки, по часовой стрелке, ненамного долговечней звуков, выпускавшихся в вечерний воздух, звуков без претензии музыки, звуков бессвязных, писка и затянутого хрипа, надрыва в миноре и потом пронзительности одиночества, связанного лишь с собой, как ветер вокруг камина, что остался стоять, когда дом сгорел дотла.