Эсме уставилась на чистую страницу. Ее лицо, забываемое все больше и больше, пока в ней трудилось усилие, приняло угрюмое выражение — выражение страха, напоминая теперь о ее скульптурном бюсте, однажды изваянном учеником, который не знал, что, высохнув, гипс съежится на десятую часть, и потому крепко затянул петлю на шее для поддержки, а когда скульптура высохла, все увидели идеальную маску смерти на весу, мягко качавшуюся на сквозняке из-за открытой двери. Эсме ненавидела себя за страх, что поднялся и задушил ее в тот миг: тот же самый ужас, что находил в других случаях, когда, на грани сна, она вдруг вскакивала с глубоким вдохом жизни — и уверенностью, что не дышала, спаслась вдохом в самое последнее возможное мгновение: а потом ненавидела себя за столь откровенную благодарность за спасение, она, не хотевшая спасаться.
Эсме писала медленно, без видимых усилий, а словно по памяти, в твердом доверии, с которым пишется поэзия,
Затем раздался стук в дверь, и Эсме резко прижала к себе холодные руки вздрогнувшая и испуганная.
Часть II
I
Тысячи случайных событий могут и будут создавать пелену между нашим сознанием и тайными письменами памяти, и тысячи таких же событий в свою очередь могут разрывать ту пелену, но, так или иначе, письмена те вечны; они подобны звездам, которые, казалось бы, скрываются перед обычным светом дня, однако мы знаем: свет — лишь покров, наброшенный на светила ночные, и ждут они, чтоб проявиться вновь, покуда затмевающий их день не сокроется сам.
Мистер Пивнер вышел из своего офисного здания на улицу. Шел он опасливо, потому что не так давно его чуть не сбило такси. Декабрьское небо серело, воздух растворился в дожде. Впрочем, к югу еще виднелась маленькая частичка, почти прямоугольного размера и вызывающе голубая. Ее подпоясала наглая пурпурная полоса. Мистер Пивнер вышел на улицу, не побеспокоившись убедиться в цвете неба, и подставил лицо и тугой узел галстука дождю, который, как он слышал, забарабанил по полям шляпы. В три часа пополудни Эдди Зефник, офисный посыльный, летом ежедневно почитавший увядающий галстук мистера Пивнера приветствием, — Что, достаточно вам жарко, мистер Пивнер? остановился в раздумьях у одного из длинных окон офиса. Он таращился на город, пока мистер Пивнер не достиг той критической точки в своей подписи, большой «П», которую любил делать - фигурой дерзкого характера даже на бланках. Когда ручка коснулась бумаги, ему помешали: — Ну там и зима мистер Пивнер. Он вскинул взгляд, вздрогнув и безнадежно испортив подпись. В других частях света, столь же нереальных, сколь был неизбежен Нью-Йорк, небо могло щеголять снегом, градом, кучевыми облаками и грозовыми тучами, утешающим рисунком барашков или просто самим собой, населенное солнцем в просторе равномерной синевы столь огромной, что тьмы словно и не существует. Но когда мистер Пивнер вернулся к подписи, для него небо было делом решенным. Гнетущее, но в безопасном отдалении, тусклое и бессознательно-серое.