Мистер Пивнер вышел на улицу, чтобы увидеть толпу, собравшуюся на дальнем углу. Он снова поднял воротник и опустил шляпу. Поравнявшись с толпой, поднял взгляд туда же, куда смотрели они, — на человека, застывшего на карнизе восемью этажами выше. На него светили прожекторы. Из ближайших окон высунулись люди. Толпа нетерпеливо переминалась. — Он что, не знает, что дождь идет? Скорей бы он уже, раз собрался, сказал кто-то мистеру Пивнеру. Мистер Пивнер только смотрел. В это время ритм голоса толпы принял форму. Они скандировали, — Прыгай… прыгай… прыгай… и силуэт наверху отстранился. — Прыгай… прыгай… прыгай… скандировали они. В ближайшем окне появился священник. — П Р Ы Г А Й… П Р Ы Г А Й… П Р Ы Г А Й… Силуэт отстранился еще больше, в сторону священника. Молодой человек, высунувшись из двери машины с табличкой «Пресса» на лобовом стекле, сказал своему напарнику, — Не прыгнет, сукин сын…
Двумя кварталами далее мистер Пивнср задержался купить газету. Там с продавцом спорил мужчина, без шляпы, слегка вихляя. Он уже уходил, когда развернулся и сказал, — Вот только дерзить не надо…
— Привет, Джерри, сказал мистер Пивнер, забирая газету. Джерри спросил, — Достаточно вам сыро? Мистер Пивнер спросил, — Что с этим малым.
— С ним-то? А, иногда пьяни становится одиноко. Ну знаешь, ему все равно, что говорить, главное, чтоб было кому.
— А ты философ Джерри, сказал мистер Пивнер и двинулся дальше, останавливаясь из-за нервной привычки на тротуарах, на углах, глядя на проходящую мимо обувь, ноги в чулках и брюках. И тут с городской внезапностью рядом кто-то шел. Их шаги совпадали в точном разладе, синкопе рока на мокром асфальте. Мистер Пивнер пошел быстрее, от страха? или отвращения? а мужчина все нагонял, сбоку и чуть сзади. Не остановиться ли закурить? или завязать шнурок? Но вокруг лил дождь, и мистер Пивнер все шел, снова ускоряя шаг под нагоняющее эхо. Свернув на свою улицу, он оглянулся. Тот, второй, прошел прямо, опустив шляпу от дождя.
На этой улице было тихо. Никакой мертвой и шуршащей в стоках листвы, потому что не было и деревьев в пределах надежд даже самого буйного ветра. Зато виднелись брошенные клочки бумаги, фантики, газеты, пакеты, столь же удовлетворительно мертвые и непощаженные, как бурая листва зимы в любом деревенском переулке.
Как и остальные, мистер Пивнер почти не бывал на уровне земли. Обычно он быстро несся под ней или проводил сомнительный досуг в десятках элях над. Наверх в лифте, наружу в коридор, и дверь он открыл одним из ключей, что носил с собой, — удовлетворение, не знакомое никому, кто не хранит тайное и личное «я» взаперти от восьми миллионов других людей. Он, как всегда, недолго постоял в открытой двери, озарив комнаты кнопкой под рукой и оглядывая их в миг тревоги, вечно готовой разрастись до полного ужаса при виде разграбленной квартиры, при виде столь личного убийства тайного «я» от рук беспечного грабителя. Но все было в порядке, молча дожидалось подтвердить его, храня ощущение полуизвестного, ожидающего неизбежного открытия в финальном распознании себя. Мистер Пивнер снял шляпу и отряхнул (примчавшись домой так, будто опаздывает на свою коронацию), и теперь прошел с медленной нарочитостью одиноких, кому хватает времени на каждое скудное требование жизни. Он снял пальто, отряхнул, посмотрел на пятна, теперь расплывающиеся на обоях.
Маленькая квартирка была такой же безобидной, как и он сам. Подобно вызывающе неупорядоченному смешению красок на его галстуке — пикапе его уникальности тем галстукам, что кричали о той же претензии на независимость из анонимного болота их хозяев, — претензией квартиры на уникальность были репродукции массового производства с цветами и охотой, заполняющие потребность, которую и создавали, тяжелая мебель как без соблазнительной безобразности функциональных предметов, так и без отдельной немой красоты чего-то выбранного за само себя: гармонируя, они выполняли свою первую обязанность, как и безнадежный стиль его коричневых брюк с защипами, гармонирующий с коричневым пальто, двубортным на груди, смирившимся вечно скрываться, как что-то позорное, с годами побелев до желтизны, и показать ее теперь было действительно оскорбительно. Мистер Пивнер так и не научился пользоваться этой частью тела — он не был ни бедным, чтобы пришлось чувствовать напряжение и рост мускулов, расширяющихся от труда, ни богатым, чтобы чувствовать ее освобождение в играх, в которые играют богатые (где еще нужны корты, поля на восемнадцать лунок, дорожки для верховой езды). Совершенно не чувствуя себя, пока что-нибудь не случалось, это тело служило только для сохранения его личности невредимой и скрывалось, как и эта комната, чтобы ненароком никого не обидеть.