Мистер Пивнер включил радио и настроил слух, чтобы слышать только уютную неразбериху звуков. Рядом (чуть дальше досягаемости) с большим креслом стояла электрическая лампа для чтения, готовая по мановению пальца излучать на трех режимах яркости. За ними — лаковый секретер анонимного века и неоднозначного стиля, хранящий за стеклом книги многотысячных тиражей, трактаты о культивации индивидуального «я», рецепты поверхностных правок вульгарности, читавшиеся с мучительным вниманием одинокими мужчинами в больших креслах, которые под самым лютым светом трехрежимной лампы, затянутые злыми узлами на горле, теребили те же отчаянные эмблемы индивидуальности, крепче застегивая зажимы галстуков с монограммами, болтая ключами на позолоченных цепочках с монограммами («индивидуализированными»), сжимая руки на внутренних карманах с бумагами, подтверждающими их личность вне всяких сомнений другим, а в моменты Сомнения — им самим, бумагами такого разнообразия, что сам их носитель делался их придатком, созерцая слова в книге (проданной четырехмиллионным тиражом: Как Эффективно Говорить; Покорить Страх; Увеличить Доход; Развить Уверенность в Себе; «Продать» Себя и Свои Идеи; Укрепить Память; Научиться Обращаться с людьми; Завоевать Больше Друзей; Улучшить характер; Готовиться Вести за Собой) о «Я», что прекратило существование в тот же день, когда они перестали искать только его.
— Я знала, что ничего не получится. Я знала, что он слишком хорош. Надо было догадаться… произнес женский голос по радио, — О боже, что я надела-ала…
На пристенном столике стоял макет военного корабля с прямыми парусами в таком изобилии (все они были металлические), что он опрокинулся бы вверх дном при малейшем ветерке; оснащенный столькими орудиями, что его отправил бы на дно собственный бортовой залп. Был здесь и телефон, и тут мистер Пивнер внезапно появился из туалета, чтобы взять трубку. — Алло? Алло? Ничего. Он набрал. — Номер, по которому звоните, пожа-алуйста? — Мне показалось, я слышал звонок. Мне звонили? — Прошу прощения, пожа-алуйста. — Алло? Алло?
— решайте тогда и только тогда. Решение, друзья мои, за вами.
Кто не успел, тот опоздал. Не ждите, не откладывайте, не сомневайтесь. И помните — совершенно никаких обязательств… сказало радио.
Мистер Пивнер вернулся из туалета с флаконом и инъекционной иглой, которые поставил рядом с фотоальбомом. Альбом никто не открывал вот уже месяцы. В нем были заперты сделанные в отпусках снимки среднего размера, его самого и других беженцев. В одних обрамлялись виды на воду, обрывки гор, уголки неба, снятые напоминать в такие мгновения о природе, чьи чудеса ему разрешалось видеть где-то пятнадцать дней из каждых четырехсот. Но забывал он не то, что закаты происходили, а что такое закат; или полет птицы; движение воды у кромки берега; свежесть сознательного вдоха; расстояния на земле; звук ветра в зеленом дереве; или безмолвный, невероятный путь улитки.
И фотографии, запечатлевшие эти явления в статичных беспорядочных конфигурациях серого, ни о чем не напоминали. Они служили, ожидая взаперти в плоской темноте, свидетелями: тому, что двенадцать лет назад у него было больше волос; что за девять лет до этого он начал носить очки (без оправы); что его коричневому костюму уже семь, а не пять лет.
— Дамы, пора экономить и экономить. Все женщины сбегаются в…
Мистер Пивнер сел и, перед тем как наполнить шприц, достал из кармана письмо, которое положил на подлокотник и не прочитал. Он уже достаточно перечитывал это короткое послание, за рабочим столом и в офисном туалете, за кофе и перекусом. Прочитает снова после ужина, разглядывая собственную фамилию в поддельной подписи внизу. Отто писал, что позвонит и договорится о месте встречи; но своего номера не давал. Следовательно, оставалось только ждать. Несколько месяцев назад был звонок, пьяный голос криком звал Отто, спрашивал, кто он, к чертям, вообще такой. Мистер Пивнер взял флакон и прочитал инструкции. Диабет — серьезная болезнь. Нельзя позволять себе рисковать; незачем, когда чудеса медицинской науки продуманы до таких мелочей, что опасениями о вреде можно пренебречь, если следовать инструкциям на флаконе. Действительно, за прошедшие семь лет у него было уже четыре приступа, когда он вдруг становился беспомощным на людях, падал пошатывающимся падением пьяницы; но то были моменты волнения. Надо только-то быть осторожным, держать себя в руках. Например, та несчастная в вечернем метро… (человек на карнизе на миг забылся). В катастрофе остается винить только себя, когда Наука концентрирует свои огромные силы на улучшении человеческой участи. (Разве мистер Пивнер не читал, всего неделю назад в газете, о новом лекарстве, продлевающем человеческую жизнь? Люди будут жить по двести лет — раздетые, возможно, и голодные, раз их будет так много, но Наука решает вопросы по мере поступления (разве он сам не читал на этой самой неделе, что из водорослей, угля и хлопка делают вполне удобоваримую пищу? и одежду: в той же статье говорилось, что очень прочную ткань можно производить из соевых бобов, мясных экстрактов и овощных продуктов). Двести лет! причем, как он понял, живыми.)