Мистер Пивнер чуть приподнялся на тощей ляжке и пустил ветры — шепчущий вопросительный звук, оставшийся без ответа. Потом обмяк и уставился на газету, не обеспокоенный предположением, что сейчас его мог покинуть обретавшийся внутри демон. Он не только, хоть и пристыженный, усмехнулся бы над этой средневековой реалией; но вдобавок мог обоснованно верить, что усмехнулся бы, даже живи тогда. Инкубы и суккубы, вопль вырванного из почвы корня мандрагоры, сводящий с ума, если его услышать, хлороформ — уловка Сатаны, оспа — явление Господа: во все это и многое другое, полагал мистер Пивнер, он бы не поверил, а выстоял бы благодаря Разуму, в который был погружен сейчас. Действительно, хватало и того, чего он не понимал, областей, где Наука наступала на вотчину Бога, где он чувствовал себя неуютно, втайне дожидаясь дня, когда Наука объяснит все и осудит Сомнение, что он по-прежнему таил на случай, если вдруг нет.
С большим пальцем на заголовке — Кампанила в Венеции Под Угрозой, — он моргнул и закрыл глаза за очками, неустанно их ослаблявшими, пока однажды от них не будет столько же проку на свету, сколько сейчас — в темноте; его проблему диагностировали как никталопию, вызванную, как ему сказали, недостатком витаминов (а не, «как считалось раньше», сном на лунном свете). У него была целая полка флаконов (под названиями «Афаксин», «Панцербин», «Натола», «Капли Мульти-Ви», «Пилюли Ви-Дом-А» и другие), чтобы исправить это состояние; но «на всякий случай» он купил и очки. И все-таки до сих пор мог блуждать в потемках.
Теперь уже заголовки сливались перед глазами. Он прочитал письма редакторам (от редакторов) и колонки колумнистов — разношерстной компании язвительных язвенных мужчин, самонареченных авторитетов, со знанием дела писавших о тех, кого никогда не видели, или клоунистов с «близостью к народу», которые симулировали и поощряли нехватку интеллекта, таланта и чуткости среднего читателя. Но теперь — Святой Престол Запрещает Психоанализ…, Гигантский Робот Сбегает на Свободу…, Лоботомия Излечит Мужчину от Подделки Чеков…, черные буквы плыли перед глазами, и мистер Пивнер уже клевал носом над новостями об угрозе падения башни святого Марка, что летом шла трещинами в холодные ночи после палящего солнца дней.
— «Корнекола Компани» сообщает точное время. Время — шесть часов вечера. Вы пробовали «Корнеколу»? У «Корнеколы» лучше вкус, и она лучше для вас, и помните, друзья, «Корнекола» сохраняет вкус вдвое дольше — и в знакомой большой бутылке вы получаете вдвое больше «Корнеколы»…
(Лучше чего? вяло задумался мистер Пивнер. Вдвое дольше чего? Вдвое больше чего?)
— «Корнекола». Вот именно, друзья. Зрите в корень. «Корнекола» — для счастливой улыбки… продолжал выкорчеванный голос без корней, агрессивная жизнь в нем хлестала ключом, опуская усталость мистера Пивнера до хронической дряхлости. Действительно, он был тем, к кому они все обращались; и он пытался, со всем вниманием, что его сознание могло выжать под измором одинаковости их слов, выполнять свой гражданский долг. Он слушал радио в разгар политических дебатов, речь, где один сенатор говорил правду о другом (это называлось «кампанией очернения»); а потом — бурное собрание, где людям платили пятидолларовыми банкнотами за то, чтобы кричать, хлопать, шествовать и всячески показывать совершенно иррациональную сторону своей поддержки, чтобы тот, с кем они никогда не встречались, получил должность и управлял ими. Действительно, время от времени мистер Пивнер слушал эти съезды приблизительно в том же духе, в каком невежественные члены некоторых латиноамериканских культур слушают объявление результатов Национальной лотереи; но даже когда это выражение пропадало, ему было не проще примирить свое чувство общественного долга и ответственности с ощущением полной беспомощности, чем какому-нибудь индейцу из Центральной Америки, если тому сказать, что он разделяет ответственность за номер, объявленный в Панаме воскресным днем; если уж на то пошло, индеец мог бы обратиться к силам, о которых мистер Пивнер не знал ничего, снам и заклинаниям, магическим числам и мишурным божествам — злачной компании там, где правит Разум, какими бы надежными союзниками они не представали в месте, где индеец безмолвно сидел у радио на Дарьенском склоне{164}.