Наука уверяет нас, что «если человек погибнет, крайне маловероятно, что нечто подобное ему эволюционирует когда-либо вновь»{165}. Угроза и утешение: нам надо всего-то перевернуть частицу земной коры, прочитанной с такой гордостью по отношению друг к другу. Здесь, в передовых развалинах времен, стоял мистер Пивнер, наследник того колосса самооправдания — Разума, — чьим первым достижением было оторвать себя от абсурдного, иррационального, заразительного хаоса прошлого{166}. Заслоняя века развития, явилась эта триумфальная отмена: Разум предоставил средства — и уничтожил цели.
Последовал совершенно разумный результат: средства, столь внезапно оказавшиеся под рукой, сами по себе стали целью. И замена роста «я» ростом банковского счета сработала успешно. Почти сработала, пока не достигла мистера Пивнера, ибо так долго средства дарили бесконечную экспансию, что цели других веков (так и не показавшие особенную надежность) оказались задвинуты как абстракции, чтобы оправдать средства, — и уверенно рациональная мысль, что мир, гармония, добродетель и прочие ошметки составляющих Золотого правила нравственности придут сами собой, принималась — вполне разумно — за должное.
Пенсия? слово растрясло мистера Пивнера до пустоты, оставив внутри бездну, где больше нечего было делать. Выживание — это и есть победа, а потому сами средства стали целью, что никогда не осуществлялась; и теперь призрак пенсии скорчил гримасу, скалясь в пределах видимости. Мистер Пивнер обнаружил, что окружен правами других, кто прекратил расти, в отличие от него, не так давно, и они заслужили все свои привилегии в тот же миг, когда освоили основополагающую технику заработка, которую сами называли образованием. Поверив, что у них нет никаких обязательств и что они далеко пойдут такими как есть, они выдвинулись занять его место и по новой пережить его дилемму.
— и чувствуете себя вымотанными под конец дня? то унылое вялое чувство усталости, которое будто так по вам и расползается? Что ж, друзья, современная наука разработала…
Это к мистеру Пивнеру взывали голоса, объединяясь с ним в заговоре против него самого, они называли его великолепно удовлетвори тельным в том виде, в каком он был, провозглашали его привилегии, ценили массу его со всем соглашающегося мнения с гарантией защиты от любых отщепенцев, оправдывали его ограничения и тем самым доказывали одним уже своим успешным существованием, что он не обязан искать авторитет дальше самого себя, и это оправдывало его и их вместе с ним, обязывало обезопасить и защитить мистера Пивнера во всем, что они называли его правами.
Теперь газета лежала раскрытой на репортаже (эксклюзив) о будущей канонизации ребенка в Испании — написанном не из-за того, что маленькая девочка скоро станет святой, а из-за того, что ее изнасиловали и убили. Мистер Пивнер уставился на статью, вздрогнул и вдруг нашарил в кармане ключи, вечно страшась, что, если их потеряет, нашедший поймет, кому они принадлежат, что охраняют. Газета свесилась набок в руке и тихо легла на колени, когда линию его губ искривил тик, нападавший, когда он уставал. Полуоткрытые глаза встретились с глазами двух портретов перед ними: обе фотографии нечеткие, потому что их прислали по радио, но не из-за особой срочности, а лишь бы показать, что эта газета предоставляет своим читателям самое что ни на есть передовое новостное обслуживание. Мистер Пивнер призвал все свое внимание, чтобы дочитать статью, потому что находил в таких «репортажах» удовлетворение, которого никогда не дарила жизнь, — удовлетворение начала, середины, конца (Пускай порой одно начало путалось с другими серединами и другими концами, он знал, что эти события правда происходят; и даже чувствовал, что слегка их опережает, раз вечерние газеты выходили утром, а газеты следующего утра — этим вечером.)
Его глаза встретились с пронзительным взглядом убийцы на круглом лице, чьей вялой дряблости противоречили утонченные усы и четкий клин черного вдовьего пика. Мистер Пивнер прочитал его имя, имя жертвы, — неразбериху из иностранных слогов, в которой он даже не пытался разобраться, — а потом и о преступлении в столь удовлетворительно кровавых и живых подробностях, будто оно произошло вчера, а не сорок лет назад. «Очень скоро после ее гибели деревня Сан-Цвингли, где фасады покрыты голубыми брызгами лоз, где крестьяне живут вместе с козами, курицами и ослами, стала сценой для целой череды чудес. Происходили чудесные исцеления больных крестьян, которые приписывали их маленькой девочке, являвшейся перед ними в видениях, в тумане, с лилиями чистоты…» Даже преступник показал: «Я вижу ее на фоне света, как она идет ко мне с лилиями в руках. Но когда она мне их подносит, они становятся пламенем. В этом пламени и нахожу я раскаяние и наказание, — и покой!..» С тяжелыми веками мистер Пивнер пробрался до интервью со священником, призывавшим к признанию святости девочки, «Свеча блеснула ярче и озарила его лицо — цвета и текстуры древнего пергамента под черной атласной биреттой…» Взмахнув «бледными эль-грековскими руками…», он продолжил, «Адвокат дьявола принял все сведения и после двух лет изучения передал Подготовительной конгрегации, проведенной в присутствии кардиналов. На следующий год на Общей конгрегации присутствовал папа с кардиналами, прелатами и советниками-падре. Все отдали голоса в пользу канонизации… Мы начали без единой лиры, а нужно очень много денег, чтобы признать святого. Не считая расходов на доставку свидетелей в Рим и на составление документов, нужно 3 миллиона лир, чтобы нанять для канонизации святого Петра…»