— Homoousian?.. Homo-oisian?..
— Что случилось? Почему ты… что случилось?..
И через несколько минут Уайатта отправили в постель за заявления, будто он не может пошевельнуться, словно его схватили сзади зеркала в концах распятья на стене.
Выглянул с недоумевающим видом Гвайн, и она все раздражительно объяснила. — Чего он только не выдумывает, продолжала она, разглядев свой шанс, — чего не сочиняет и потом не притворяется, будто так и есть, чего только не подхватывает невесть где. Рассказывал мне о семи небесах, сделанных из разных металлов, да уж! Вчера вечером заявил, будто бы звезды — это человеческие души, а колдуны умели отличать добро от зла. Колдуны! Должно быть, наслушался этого грязного старикашки, этого… дедушки, да уж! Чего ему только не наговорит, ведьмы сводят луну с небес…
— Эм-м… да, пробормотал Гвайн с рукой на подбородке, задумчиво опустив глаза. — В Фессалии…
— Что?
— А? Да, это эм-м… Фессалийские ведьмы, разумеется, они…
— Хочешь сказать, это ты… ты ему все это рассказываешь… набиваешь голову этим вздором?
— Ну, это… говорит сам Вергилий, эм-м… где-то в «Буколиках»…
— И, полагаю, это ты рассказал, будто жемчуг — осадок солнечного света, падающего через воду…
— Восьмая Эклога, верно же, Carmina vel caelo…{30}
— И это тебя ему надо благодарить, продолжала она, повышая голос в темном коридоре, — за кретинскую байку о том, что свет проглядывает через Млечный Путь, потому что твердый небесный купол плохо слажен?
— Теофраст, да, эм-м…
— И та басня, будто небо — это море, небесное море, и о человеке, который спустился по веревке, чтобы отвязать зацепившийся за надгробие якорь?..
Гвайн внимал ей с выражением человека, наткнувшегося на кость в рыбе; теперь он вскинул взгляд, словно впервые уловил смысл ее речи. Начал бормотать в свое оправдание: — Гервасий Тильберийский…
— Собственный отец! и христианский священник говорит ему… а я пеняла на глупого старика.
— Почему…
— Да, почему это он глупый? Свалился в колодец и вылез, заявляя, будто разглядел там звезды среди бела дня. Да уж! Я-то, понятно, думала, это его надо благодарить за историю о злых духах, которые поддерживают тропу в Рай грязной, а тропу в… в Ад чистой, чтобы дурить добрый народ!
Гвайн, пятясь в кабинет, начал: — Среди вати-вати…
— Вати-… вати! воскликнула она. — Гоже ли христианину…
— Чем это хуже, вдруг вырвалось у Гвайна, спиной к двери, заполнявшего проем; потом он опустил голову и заговорил размеренней, — чем это хуже некоторых твоих книжек, мудрец набрел на куст колючий и выцарапал оба глаза{31}…
— Дети…
— Жил мастер разом двух работ, без зерен сеял огород{32}…
Но она отвернулась, каблуки уже вступили в пронзительный спор с острым скрипом древесины вокруг: так ее язвительное бормотание почти сгладило холод, на котором разносилось, призывая не этот разговор, а обрывки предыдущего, к счастью, прерванного, когда Городской Плотник разоткровенничался с Уайаттом, загнанным в угол на веранде:
— Твой отец думает, будто Сириус — это солнце, но я его, конечно, видел. Видел среди дня. Видел среди бела дня, я все звезды видел среди бела дня, того дня, когда упал в колодец. Днем света слишком много, воздух им полон, но попади на дно колодца — что там, я до сих пор туда спускаюсь, полюбоваться ими, однажды и тебя с собой возьму, и ты тоже их увидишь, звезды среди бела дня…
Тетя Мэй поднялась по лестнице, миновала чулан, набитый пустыми квадратными жестяными коробками, выпущенными и проштампованными в лучшие времена, когда процветал семейный завод овсяных хлопьев, принюхалась, поправив очки на носу, но не задержалась и вошла к себе, утвердилась на кресле с первой попавшейся под руку книгой и крикнула Джанет, чтобы ужин ей подали в комнату. Книгой, к сожалению, оказалась «Естественная история» Бюффона, но она не могла от нее оторваться, открыв на маготе, «известном под названием варварийская обезьяна. Переносит температуру нашего климата легче всех обезьян, кои хвоста не имеют. Мы держали одну много лет. Летом она с удовольствием пребывала на открытом воздухе; зимою ж в комнате без огня могла содержаться. Собою была грязна и диспозиции угрюмой: гримасой выказывала равно злость либо же голод: движениями свирепа, манерами неуклюжа, а физиогномикою скорее уродлива, нежели нелепа. В обиде обнажала в оскале зубы…»
Тем вечером преподобный Гвайн ужинал один, глядя с отсутствующим видом на низкий столик под окном, где незадолго до него доел сын.