— Разве не здорово, сказала Агнес Дей, присев на мусорную урну. Хершел, почесывая рядом замызганную грудь в вечерней рубашке, согласился, издав такой звук, будто тонет. Извинился и, проблевавшись в пустом подъезде, вернулся припеваючи. Никаких сомнений: сегодня он справится. — Твой стриптиз потрясал, Руди, сказал он. — Где Тертуллиан? Мне нельзя терять его, сказал Руди и взял Хершепа под локоть белой безволосой рукой, запахнул вечерний плащ плотнее и почти с мужским раздражением закинул длинные светлые волосы на мех. — Вызови такси, детка, ради Бога. Мне так мерзко. Такое ощущение, что сейчас будет выкидыш.
Тут же вернулась Агнес Дей, между двух припаркованных машин. Она говорила. Но говорить было не с кем. Рядом не было совершенно никого. От угла улицы приближался раскат грома, грузовик санитарного управления, тормозивший каждые десять-двенадцать ярдов раскрыть позади огромную пасть и пережевать со скрежетом беззаботного масштаба оставленные умилостивить его огромные порции, сокрушая стекло и раскалывая древесину бескровными деснами. Агнес, прислонившись в одиночестве, вдруг перепугалась меньше чем в десяти укусах. Она пришла, насколько позволял туман ее сознания, в ужас, бросилась по улице в противоположном направлении, отчаянными шагами, словно петляла меж деревьев, раненая лань на ландшафте Пьеро ди Косимо, убегающая от терпеливого охотника. Достигла освещенной двери, ворвалась в огромное и пустое пространство и без сил упала на скамью.
Эд Фисли и Отто двигались со скоростью семьдесят три мили в час. Но ни одному не хотелось в Коннектикут, и, когда они поняли, что едут в ту сторону, машина с визгом развернулась и спаслась от, возможно, рокового заноса ударом летящего капота о фонарный столб. Дорога шла на юг. — Хочу посмотреть, на какой скорости получится вписаться в съезд за Гранд-Централом, сказал Эд, полный сил. В сознании он любил наслаждаться жизнью. И наслаждался, без перерыва, годами, и без единого момента трусливого сомнения. Он не боялся: ни толики того страха, что дарует здравомыслие в любом понимании этого слова. В колледже он развлекал себя и других — тихими вечерами у себя в комнатах, когда ему урезали карманные деньги, — тем, что колотил тыльной стороной кулака по щетке для волос с жесткой щетиной, а потом размахивал рукой кругами, пока маленькие капилляры не лопались под давлением нисходящей крови и не орошали ковер и потолок пятнышками, что становились бурыми к утру; или тем, что стоял перед зеркалом, зажимая большим и указательным пальцами сонные артерии, пока лицо не теряло цвет и сознание не подхватывало его уже в падении; или тем, что ронял зажженные сигареты в подвернутые штанины двухсотдолларового костюма друга; или тем, что поджигал газеты у пассажиров в метро сразу перед тем, как закрывались двери, оставаясь на платформе в приступе смеха от сбежавшего пожара. Он любил Наслаждаться.
Машина остановилась так резко, будто врезалась в стену. Отто выпрямился, оттолкнувшись от приборной панели и держась за голову. Они стояли перед больницей. — Что это? спросил он, стряхивая пятно с рукава, пока не понял, что это полоса света от уличного фонаря над головой. — Всегда хотел погладить жмурика по голове. Их бреют, сказал Эд Фисли. Через минуту они были в подвальном коридоре больницы, говорили со сторожем. Ему было одиноко. Они просто узнавали дорогу в Коннектикут. Узнали. Сторож ушел на обход.
В большом холодильном помещении Эд Фисли поднял простыню и погладил гладкое темечко. Застонал от удовольствия. Отто открывал камеры, закрывал. Потом вернулся с трофеем. Это была нога, достаточно маленькая, чтобы быть женской, довольно старая, слегка почерневшая у пальцев, аккуратно перевязанная лентой на конце. Но не осталось без дела и уместное воображение Эда; с немалым трудом он свел вместе два одиноких трупа противоположных полов, теперь поставленных в последнем акте жизни. Но даже это смертное удовольствие не изменило их выражений, сведенных к безутешному сходству обритыми головами.
У Отто никак не получалось завернуть ногу. — Хватит тебе уже ходить со своей перевязью, сказал Эд Фисли. — Это же все равно только хохма, да? Давай сюда ногу, и он ушел с нею под мышкой, частично обернутой в синюю ткань.
Машина заревела на юг в первом свете. — Надо что-то с ней придумать, сказал Фисли, кивая на фрагментарного пассажира на заднем сиденье. — Надо кому-нибудь отдать. Кому она нужна.