Стэнли посмотрел на наручные часы. Его почти никогда не видели ни в чем, кроме потертой и чумазой одежды, но была у него и другая. В гардеробе у головы, запертом, висели три костюма, два почти новеньких и третий — ненадеванный. Две пары туфель, коричневые и черные, которые он доставал и протирал каждую неделю. Были у него двести новых бритвенных лезвий — и пористый камень, с которым он мог сделать почти острыми старые, что и объясняло его недобритый вид. (Он надеялся на бритвы «Ролле» в неопределенном будущем; но понимал, что здесь их продажам препятствуют американские производители.)
Это внешние признаки. Но, как и у любого легитимного ужаса, одержимость изнашиваемостью пронизывала каждый миг жизни его тела. Стэнли стригся нечасто, и то просто подравнивал. Нечасто мылся. Наверняка об этом догадывались. И что думали? Но, наверное, лучше так: пускай думают, что хотят. Любой абразивный контакт с полотенцем и щелочным мылом обязан понемногу снашивать тело. Но вот другая загадка: если снашивает мытье, то что с одеждой? Он всегда носил рубашку еще один лишний день — не только чтобы она прослужила подольше, но и чтобы его запас чистых (а отчасти и неношенных) был наготове.
Но когда та, что он носил, неизбежно отправлялась в прачечную, разве, чтобы такую отмыть, не нужно самое грубое мыло и обращение? Следовательно, разве это не снашивает ее еще быстрее?
И все-таки больше всего в этих расчетах его беспокоила перспектива Последнего Момента. Успеет ли он отмыться до идеальной новизны, одеться в ненадеванное, несмятое? Возможно, и нет. Возможно, он внезапно уйдет как есть! столь тревожная картина, что, когда он ей действительно проникался, то удивлял всех, пару дней появляясь в безупречном виде, оставляя без ответа (даже в собственном сознании) благодушный вопрос, — Куда собрался-то, Стэнли? Возможно, то, что с ним когда-то случилось, когда он ходил на военную медкомиссию, было уроком: из-за просьбы раздеться ему стало так стыдно от того, какой он грязный, что он пошел в туалет, где единственным местом, где можно было помыться в уединении — втайне, если угодно, — оказался сам унитаз. Будет ли у него время?
Идеальная нагая смерть младенца (сразу после крещения).
А святая Катерина? явилась по кускам, да? и катила перед собой то колесо. Но все-таки: у нее было колесо, у святого Лаврентия — решетка, свидетели их неприглядного вида. Но не в этом мире: вещи изнашиваются, их теряешь тысячей способов, несуразных и никак не связанных с преданностью, мученичеством, жертвенностью… А Мать? мысль под поверхностью всех остальных. А как же она?
И в этот миг укол боли пронзил зуб, и замедлился до тупого нытья, когда Стэнли лицом обратился к стене, глазами — к распятью. Глухая пульсация продолжилась, он взял челюсть холодными тонкими пальцами и снова повернул лицо. На низком столике у головы, под копящимися пылью и черными хлопьями с реки и железнодорожного маневрового пути, лежали газетные вырезки, отделенные безо всяких причин, кроме как их не выбрасывать, несовпадающие фотографии и бессвязные сведения, чей обрывок мог потребоваться в какой-нибудь крайности. Сверху лежала самая свежая — статья об испанской девочке, которую канонизируют на пасхальной неделе грядущего года. Пока он таращился на ее фотографию, свисающую вверх ногами с края стола, боль в челюсти утихла, а разум путал свои мысли и образы, самые яркие и посторонние, как всегда, когда Стэнли так лежал, такой же неспособный уснуть ночью, каким осоловелым был днем.