К рассвету он, сна еще ни в одном глазу, лежал под трещиной на потолке, под распятием из пожелтевшей слоновой кости (тринадцатый век) над кроватью. Услышал мусоровоз, гремящий в дальнем конце улицы. Рождество так близко, опять? Вдруг он посмотрел на часы, привязанные к запястью, гнев цифр продирался через разум. Увидел Ансельма и передернулся; Эсме — и застонал: что это за порочность? Что за знание зла они разделяли? ведь разделяли же, антиподы, но в его разуме они обнимались, их образы оскверняли его любовь своим совокуплением. Он протянул руки над головой. В гробнице тоже лежат с часами? Долгая прогулка, решил он; а потом надо на службу. Почему Агнес Дей отказалась идти с ним на службу, однажды, когда они встретились; было как раз ко времени, и рядом. — Мне нужно встретиться кое с кем за коктейлем, бизнес есть бизнес дорогой, услышал он ее голос вновь. Потом ее мирские образы отодвинули в сторону его миссионерские намерения, чем больше он о ней думал.
Стэнли повернулся лицом к окну над ним, куда проник неверный свет показать все вокруг таким же, каким оно осталось в тени друг друга прошлой ночью, теперь без теней, старше, изнашиваясь по отдельности и вместе. Это окно приходилось держать летом открытым, так что прохожие могли заглядывать, тревожить его, словно трение их взглядов снашивало еще быстрее; летом открытым, так что внутрь могли что-нибудь забросить, и однажды так и случилось: дети, за игрой, кинули за батарею то, что наделала собака на тротуаре.
Легкое постукивание в дверь, словно стучавший не хотел ответа, стучал, чтобы не обнаружить внутри никого вместо кого-то. Стэнли сел на краю низкого дивана, дверная ручка медленно описала четверть круга и обратно.
— Кто это? воскликнул он. — Кто там?
— Стэнли? Женский голос: это была Анна, ее он впустил. — Так холодно, сказала она, — Прости, но можно переночевать у тебя в кресле?
— Оставайся прямо здесь, сказал он. — Ложись в кровати, Анна. Я ухожу.
— Но нет, не уходи из-за меня. Вернись в постель. Но ты уже одет?
— Да, оставайся здесь. Я ухожу.
— У тебя все хорошо, Стэнли? Что-нибудь…
— Ничего не изменилось. Ложись в кровати, Анна. Я иду на службу.
В коридоре, задержавшись в общем туалете, он снова встревожился из-за задачки по арифметике, начирканной там карандашом на стене. Кто-то умножил 763 на 37 и получил 38 231. Он перепроверял, от нечего делать, два года назад; потом внимательно, каждый раз с тех пор. Кто ошибся? Уже поздно найти их и объяснить? 10 000… чего? Заработано? или потеряно? Уже поздно? Стэнли посмотрел на наручные часы. Вышел в холодное утра задаваясь еретическим вопросом: можно ли начать отмерять минуты в любое мгновение, когда пожелаешь?
— Я зайду и сперва попробую через дверь, сказал Отто.
Эд вышел за ним, верил лея забрать ногу с заднего сиденья и снова догнал. Дверь оказалась заперта — Внутри кто-то не спит, сказал Отто. На тротуаре снаружи он вывернул посмотреть замок на оконной решетке.
— Я принесу гаечный ключ, сказал Фисли, вручил ногу Отто и ушел к машине Вдруг в окне перед носом Отто взметнулась штора, за ней — рама.
— Ты что тут делаешь?
— Ой, я… Анна я… в смысле мы…
— Ты что тут делаешь у окна?
— Да ничего я… насколько он видел, Анна была в одной рубашке. — Мы просто… ну, пока Анна. До встречи, бросил он, услышав за собой шум двигателя машины, и побежал к ней, маша Анне на прощание босой ногой из-под мышки.
— У него там девушка, с ним спит Анна, сказал Отто, когда они заревели прочь. — Слушай, а скажи, продолжил он, оглядываясь вокруг, — ты не видел маленький коричневый чемодан, дипломат из свиной кожи? Вдруг запаниковав, он обернулся посмотреть сзади. Машина скользнула за угол, в заносе накренилась, оправилась, скользнула в другую сторону, и Фисли уже матерился, когда она въехала прямиком в столб. Они вышли. Отто поискал, не находя ничего, кроме ноги. — Пошли. Ну ее к черту.