— Да, слава Богу, который тебя туда привел.
— Но Стэнли, дорогой…
— Ты была на службе, сказал он.
— Говорю тебе, я больше не католичка.
— Ты всегда будешь католичкой. Это не тебе решать. Но почему ты так сбилась с пути? спросил он, садясь рядом.
— Кажется, меня с него спугнули уже в детстве. Однажды в моей монастырской школе, помню, нас всех послали посмотреть на реликварий. Там было… не знаю, щепка креста, или крошка чего-то там. У них даже был реликварий с, как они говорили, остатком тьмы, что Моисей призвал на мир, представь себе. Да, кажется, крошка, от печенья, которое кровоточило, когда его топтали солдаты Цвингли. Но я не пошла, я вместо этого отправилась в кино. На следующий день в классе мне велели встать и описать реликварий, и я красиво его описала, какой он большой, вычурный и золотой, с глазком и увеличительным стеклом, чтобы видеть штучку внутри. Затем меня высекли и сказали, что он даже не выставлялся, его унесли на очистку…
— Но это все наши испытания, чтобы смолоду подготовить нас к…
— И еще я жевала облатку, продолжала она, почти в сомнилоквии, в зачарованном шепоте. — Не могла держать ее во рту и не жевать. Чем больше я понимала, что это грешно, чем больше жевала Его Тело, не могла не жевать…
Это всё наши детские грехи…
Но Агнес уже глубоко вздохнула и откинулась назад. Заметила свое лицо в зеркале туалетною столика и сказала, — Как же я ужасно выгляжу, мой глаз…
— Что случилось?
— На вечеринке, той ужасной вечеринке, в женской уборной другая девушка ударила меня сумочкой. Сказала, это уже слишком. Не поверила, что я правда… приняла меня за одного из тех, в костюмах. Агнес смотрела в пол. Потом шмыгнула и повернулась к Стэнли с улыбкой, натужно раздвигавшей губы. — Но психоанализ безопасней, и исповедальня одна и та же.
— Но ты что, не понимаешь, что случилось этим утром? выпалил он лихорадочно. — Ты сама не знала, что идешь на службу, но тебя туда направили, как и я, как Он направил и меня к…
Она положила руку ему на плечи, и ее бретелька расстегнулась. Микки Маус показывал 6:45. — Стэнли, сказала она. — Ты такой мальчик.
Рассвет, где-то за мусоросжигательным заводом, десять лет назад получившим первое место в категории функциональной архитектуры: Фуллер трудился в ванной комнате мистера Брауна, собирая все волоски мистера Брауна, какие мог найти, в конверт. Эсме ненадолго проснулась в незнакомой постели, посмотрела на руку, лежащую на ней, не смогла опознать ни ее хозяина, ни его пол, и снова уснула. Эстер проснулась, услышав звуки, вроде бы начавшиеся уже давно; она будто слышала, как несколько часов назад в замке повернулся ключ, и шаги, и голос, или голоса. Но лежала неподвижно, и закрыла глаза, как всегда во время глухих звуков во снах Розы. На улице внизу молодые полицейские разогнали двигатели своих мотоциклов до самодовольной высоты и с ревом умчались по долгу службы. В отделении Восточной Пятьдесят Первой улицы Большая Анна сидел на скамье и плакал. — Но никто так и не увидел мое платье, воскликнул он. — Мы видели, мужик, сказал человек за столом, поворачиваясь к другому полицейскому без формы, — На него что-нибудь есть? Ансельм спускался по ступенькам Вест-Сайдской линии IRT{180}, на четвереньках. Аделин только что закрыла за собой дверь, разбудив кого-то с короткими волосами и тяжелыми руками, кого она прошлым вечером приняла за мужчину. Хершела разбудят только через несколько часов: двое матросов в гостиничном номере в Челси, где он лежал с перевязанными грудью и спиной — защитным бинтом Сиама, тату-мастера.
Рассвет, как раз наступивший в австралийских небесах, — женщина скверного характера в плаще из рыжих шкурок опоссума{181}.
Больше всего Стэнли дивился богатству что показалось, когда спала ее одежда. Агнес было так много. Она встала, стирая с отвернувшегося лица макияж, а он вперился в ее ляжки сзади, как коллекционер вглядывается в легкую патину на маршрутах червей, ведь именно так были изборождены эти просторные червоточные поверхности. Его обуял ужас. Он начал подниматься с постели и потянулся за рубашкой. Слишком поздно. Она уже была там, вывалив чудесные огурцевидные тяжести на его грудь, которая выглядела так, будто вот-вот провалится под такой манной. — Смотри, сказала она, вернув радость этого мира, поднимаясь так, чтобы они качались над ним маятниками, бесподобные, и их бесподобные поверхности, не тронутые младенческой рукой, — можешь поиграть с ними в телефон.