Поезда из далеких далей по варварским краям, корабли с цивилизованных берегов и самолеты из ниоткуда целились на остров, ныряли к нему, в него, разгружали на него жизни. Севернее лежал мистер Пивнер, бессознательная арабеска в нервном подражании сну (на самом деле он переживал крушение поезда в Раджпутане), с уже бдящей той своей частью, что потянется к будильнику за миг до того, как тот сработает.
В Гарлеме, в одиночестве шагая по улице, Отто взглянул на свои часы, забыл посмотреть время и взглянул снова, пока искал место сатурналии, где надеялся вернуть свой дипломат из свиной кожи.
Улицы наполнялись людьми, чей труд им не принадлежал. Они изливались, как пуговицы из сонма черпаков, хотя одни были из прессованной бумаги, другие — из слоновой кости, третьи — из рога и из искусственного жемчуга, чтобы встать на место, сломаться или упасть утраченными, раскатиться по стокам и темным углам, где их не достать ни одной Всемогущей Руке, не увидеть ни одному Всеведущему Оку; чтобы их заменили, сшивая вместе привычки этого чудовища, которого они одевали своими жизнями.
В руках Бэзила Валентайна трепетала газета, сжатая за спиной. Музыка, с другого угла, теребила его за спину. Это была павана мертвого испанца.
Венгрия продает знаменитые картины… Вена… Сегодня из дипломатических источников стало известно, что Венгрия пытается продать на западе шедевры Национальной художественной галереи Будапешта. Среди них картины Рафаэля, Тинторетто, Мурильо и другие из коллекций императоров и принцев Австро-Венгрии. Источники сообщили, что некоторые картины перевозятся в Соединенные Штаты в дипломатическом багаже в надежде заинтересовать американских коллекционеров искусства. Валентайн поднял газету перед собой и перечитал ее в тусклом свете зари за окнами.
Рабочий стол в дальнем углу все еще засоряли бумаги, за которыми он провел всю ночь, но теперь наконец выключил свет и откинулся в глубоком кресле, приложив кончики пальцев к векам, с вскинутой головой. Часы работы Вальями на каминной полке тихо пробили трижды, с равным интервалом, прежде чем Валентайн сдвинулся; и затем шевелились только пальцы, чтобы остаться согнутыми перед лицом, встретившись кончиками в готическом созерцании, глаза — ясные, словно он не более чем моргнул.
Теперь он нетерпеливо вздохнул, уронил газету на подоконник, встал, глядя прямо в серое небо. — Вновь голубой день? пробормотал он, когда величественные ноты арфы подошли к концу, и отвернулся от окна.
Бланки в стопках на его столе свидетельствовали о важных противоборствах мира, с языками столь же разнообразными, сколь украшавшие их девизы и гербы. Он сел и наспех сверил закодированное сообщение с оригиналом, — Немедленно свяжитесь с Инёнёню, получил необходимые сведения… затем смял их в руке. Остальные бумаги сложил в дипломат, ненадолго зашел в спальню, где запер его в стенном сейфе за шкафом. Потом перешел в ванную, бросил смятую записку в раковину и подпалил спичкой, смыл пепел в слив, медленно и аккуратно вымыл руки, пошел заваривать чай.
Чашка севрского фарфора и тыльная сторона его ладони, где проглядывали голубые вены, словно делая кожу прозрачной, изощренно сообщались: не отражение одинаковой хрупкости, а скорее тонкость фарфора дополняла композицию, подчеркивая при этом сипу державшей ее руки. Другой Валентайн держал книгу и читал. Время от времени его губы шевелились, когда он листал страницы «Духовных упражнений» Лойолы, которые, против привычки, позаимствовал (поскольку это был не единственный и уж точно не лучший его экземпляр). На строчки села муха, он по ней ударил. Муха взлетела и пересекла комнату, чтобы деловито устроиться на золотой фигуре — быке, опустившем голову в ярме из драгоценных камней, чтобы направить рога на яйцо, парящее в каменной нише перед ним. Фигура была маленькой и стояла на постаменте в конце дивана.
Бэзил Валентайн снова перевернул страницу. На корешковом поле лежал тонкий завиток русого волоса. Валентайн наклонился и подул на него. Волосок не сдвинулся. Он издал звук губами и сбил его щелчком. Потом начал читать дальше, но меньше чем через минуту резко закрыл книгу и наклонился, чтобы найти завиток на полу. Нашел на ковре, положил в пепельницу, снова открыл книгу и уставился на страницу. Из угла, где сам собой отключился фонограф, доносился слабый гул. Валентайн взглянул на пепельницу. Затем весь пришел в движение: встал, взял завиток из пепельницы, отправился в ванную, бросить его в унитаз. Слил воду и вымыл руки, рассматривая себя в зеркало.
Нервное выражение, бывшее все это время на лице, не оставило его и когда он вернулся в гостиную, затягивая потуже веревочный пояс домашнего халата, и достал из нагрудного кармана золотой портсигар. Со щелчком открыл, снова захлопнул, не доставая сигарет, и постоял, глядя на надпись, почти стершуюся на поверхности. — Будь он проклят, прошептал Валентайн. — Будь он проклят. Повернулся к часам Вальями. Их украшал купидон. Он ослабил пояс.