Грузовики, груженые, двигались к докам, и разгруженные — от рынка, когда Стэнли спешил к своей запертой квартире, уже захваченной. Зачем он разрешил Анне остаться? последняя, с кем ему хотелось сейчас объясняться: даже на бегу его овеяло ароматом духов от наготы Агнес Дей. На лошадиной лохани шумно кучковались птицы. Было светло.
В его комнате, когда он добрался, было пусто. Он сразу же заметил, что окно над кроватью открыто, но сил опускать его не хватило. Он рухнул на кровать и неподвижно лежал на холоде. Что она воскликнула, когда он убегал, возглас и голос почти осязаемые пролетели в воздухе между ними, вошли и остановили его на ходу, словно вечная абстракция воплотилась в литом металле и кости, а Любовь показала свои побитые стальные челюсти с поломанными зубами.
Что именно? С ухом у матраса он таращился на собор в Фенеструле; и удары его сердца усиливались в кроватных пружинах и возвращались к нему с размеренным лязгающим резонансом малых барабанов. Кранг, кранг, кранг, говорили они в размеренном знакомом ритме, то пропуская удар, то удваивая, в преданном аккомпанементе чему-то.
На тротуаре снаружи шаткой походкой подошел мужчина, потирая грубую скулу грубой рукой. Поднимающаяся над ним ясность голубого дня словно потребовала от него прояснить насущный вопрос той взбаламученной луже, которую, если спросить его позже, он назвал бы памятью, но сейчас обнаружил обитающей в своей скуле, где уже высохла кровь. — Он был Бойма, пробормотал мужчина, — а значит, тогда это я Го… ро… гро… го…
Кранг… кранг… кранг Что именно? С последним сознательным вдохом Стэнли понял, что забыл очки на столике рядом с ее аптаунской кроватью. Кранг… кранг… кранг перевалили барабаны через холм в поле зрения. Они играли «Вперед, Христово воинство»{187}.
В двух футах от Стэнли мужчина остановился в мелком укрытии, что окно предоставляло для нарушения общественного порядка, и ни разу не взглянул вниз, на изможденное лицо, лежащее под тем открытым окном у его ног.
II
Так хмельной мнит себя трезвым и ведет себя во всех отношениях подобно хмельному, и все же мнит себя трезвым и желает таковым зваться. А значит, есть и те, кто не знает, что есть истина, однако хранят некое подобие знания и творят многое зло, как будто оно есть добро, и стремятся к разрушению, как будто оно есть спасение.
— Я хотел сказать ей о тосте, когда этим утром намазывал масло ему на тост, а тост со мной заговорил, сказал Фуллер, голос — в почти неслышимом доверии близости. — Но хоть я и прислушивался изо всех сил, тост общался на языке, с которым я остаюсь в незнакомстве. А вдруг он меня наставлял? добавил он, и его рука замерла в движении, грязная тряпка опустилась в упор к упору для копья, и он всмотрелся в темную прорезь шлема. Ничто не двигалось. Доспехи стояли по стойке «смирно» перед его секретами, как было уже долгие годы. Полировка каждого сустава и шарнира, каждой пластины и щели давно уже закрепила его близкие неформальные отношения с этой фигурой, при первой встречи не обещавшей подобной возможности. Не сразу Фуллер проник за холодную сдержанность и преодолел неподступную надменность, с которой она приветствовала его робкие авансы. Предоставленный сам себе, он бы обязательно ее избегал и в лучшем случае проходил бы мимо с уважением, вдохновленным недоверием, почитая союзником своего угнетателя. Но, как часто случается с тиранами, сам мистер Браун и свел их вместе. Своим требованием, чтобы они, его любимые, всегда оставались чистыми и безукоризненными, мистер Браун разжег заговор под собственным носом.
— Я уже рассказал Аделин, что метод с ящиком комода, судя по всему, не обречен на большой успех, продолжал он, когда тряпка снова сдвинулась по палете. Он излагал недавний визит к женщине его возраста, цвета и родословной (но значительно тяжелее сложением), с кем совещался, вытянув руки — но не касаясь — над полированной деревянной столешницей, о своей беде. Аделин, в свою очередь, консультировалась со своей дочерью Элси, скончавшейся всего в три года и теперь учившейся в школе на том свете, но готовой прогулять уроки ради благого дела. — Я ее заверяю: кажный раз, как вхожу к себе в комнату, я пишу его имя на бумажке и "прячу в ящике комода. Но когда она узнает, что я пишу его имя всяко-разно, тут-то и находится заковыка. Вдруг ты уже навлек злосчастья на тех, чьи имена ненароком написал, укоряет она.