— Проповедник?
— Сар?
Оба замолчали. Руки Фуллера в белых перчатках возились у его боков, и ему они казались карикатурой, сжимающейся и разжимающейся впустую. — Проповедник, cap, преподобный Гилберт Салливан, его собрания я посещаю по оказии. Наконец и он стал преградой.
— Преподобный Гилберт Салливан?
— Да cap. Преподобный Гилберт Салливан — очень высокоученый проповедник, но как будто бы во время своего высокого учения он растерял первое, что потребно, чтоб быть нам проповедником. Фуллер свел руки вместе за спиной и стоял, опустив глаза, словно договорил. Но потом тревожно вскинул взгляд и добавил, — Не то чтобы я берусь его судить…
— Но что это за требование, Фуллер? Что за требование?
— Как же cap, преподобному Гилберту Салливану потребно верить, что Иисус Христос умер за него.
— И ты… ты в это веришь, Фуллер? Без вопросов, вот так просто, веришь?
— О нет, cap. Это остается затруднением, всегда. Не так просто принять, как русалок.
— Русалки… русалки…
— Да, cap.
— И ты можешь… поверить в русалок, без особого труда?
— Да, cap, хоть и остается затруднение русалов.
— Да, в самом деле. В самом деле.
— Но вот русалки…
— Да, женщины… ты можешь поверить в женщин…
— О да cap, сказал Фуллер, и после паузы: — Женщина приводит нас в мир, вот ее и держишься.
— Разве не женщина привела в мир и зло?
— Сар?
— Да. Когда сорвала плод с запретного древа; и дала отведать мужчине?
— Выходит, зло уже было, а она вполне естественным образом его обнаружила.
— Да, да, и дала мужчине…
— Поделилась, cap, сказал Фуллер. — За что мы ее и любим.
Черный пудель, грызший свои когти, поднял голову, потом встал и подошел к двери прихожей. Фуллер посмотрел на повернутую к нему спину в молчании. Потом поправил лацканы и последовал за собакой.
— «Миазм»? пробормотал Браун под нос.
Широкий рукав Брауна закрыл остальное стихотворение на чистой поверхности стола из красного дерева, на котором их правые руки тянулись друг к другу, но не соприкасались, тонкая желтая нервно ерзала, его собственная несла вес бриллиантов, Ректалл сидел лицом к юнцу с дикими глазами и одной рукой в перевязке, который сказал — Надеюсь, вы ее найдете, в смысле найдете экземпляр, он мне нужен, если вам не нужен, в смысле, если вы не думаете, что он вам пригодится?.. В этих словах сквозила надежда.
Браун поднял глаза от стихотворения, все еще бормоча, с взволнованными за линзами озерами, и перевел внимание на гостя. — С чего ты просишь экземпляр у меня? С чего ты взял, что вообще его нам присылал? Спрашивай секретаршу.
— Но я рассылал копии… я знаю, что одну послал сюда, ваша секретарша… и вашей секретарши сегодня нет, она…
— Мы получаем тексты от агентов и отсылаем обратно агентам. Спроси своего агента. Затем Браун словно заметил, что покрасневшие глаза молодого человека, вполне соответствовавшего стереотипу внезапно родившегося растрепанного безумия, которое так часто ассоциируется с гением, силились распахнуться на аномальную ширину, прикованные к странице с каракулями, торчащей из-под рукава. Браун придвинул к себе пару бумажек, частично прикрылся ими, чтобы вернуться к деловой переписке дня. Но голос все продолжал, слова все ломано сыпались, — Да сэр, но, раз я здесь… Новая напористость опять привлекла взгляд Брауна. — Еще одно, я кое-что хотел спросить, если можно узнать ваше мнение, потому что кое-кто говорил, или, в смысле, намекнул, что им кажется, будто я… ну, что на самом деле она не моя, что я воспользовался чужим… что я… совершил плагиат.
— Плагиат? Ректалл Браун откинулся на спинку. Бросив быстрый взгляд через стол, он, найдя рукопись, придвинул ее одной рукой вперед, а второй снял очки. Пронзил фигуру напротив пронзительными глазами и рассмеялся. — Посмотри-ка сюда, сказал он, когда дрожащие желтые пальцы взяли страницы. — Сперто. Весь чертов роман сперт. Один наш ридер заметил это сходу. Потом просмотрел юрист — и все в порядке. Подправить тут и там — все в порядке и хорошо, и будет продаваться.