— Так и не отстает, со своими проклятущими стихами. Религиозными.
— Они не так уж и плохи. Мог бы и дать ему денег, знаешь ли, какой-то шанс пожить как человеку.
— А люди пишут стихи? резко спросил Ректалл Браун, вскинув глаза. Потом его бесцельный взгляд упал на страницу под рукавом. — Только поэты.
Бэзил Валентайн постоял, глядя на тяжелую склоненную голову. Затем вместе со шляпой взял из глубокого кресла маленький журнал в жесткой обложке. — Желаю с этим удачи, сказал он, бросив его на стол перед руками Брауна, где тот скользнул к махине ладони, увенчанной бриллиантами, отдернувшейся с мгновенным усилием воли. Сигара в пепельнице почти потухла, но все еще испускала слегка смрадную эманацию. Браун не поднимал глаз. Он уставился на «Миазм» и пробормотал что-то о нынешней популярности религии, и что-то об этих бедных придурошных интеллектуалах.
— Быть может, их всех надо распять? предложил Бэзил Валентайн, закрывая за собой дверь. — Будет им религиозный опыт.
— Но это книга о религии, сказал младший редактор, отступая, чтобы пропустить высокого человека в черном хомбурге. — Это буддизм.
— Но она от еврея, сказал, отступая, второй.
— Ну, я ему сказал, если он сменит героя с еврея на гомосексуала, мы, может, и примем.
— Но так с самого начала и было.
Ректалл Браун вошел прогреметь, — Что за черт этот преподобный Гилберт Салливан и какого черта ему тут надо? Не получив ответа (хотя и не дожидаясь дольше, чем требовалось, чтобы переместиться от входной двери к другой), Ректалл Браун вошел в большой объемный гардероб и повесил пальто среди множества того же размера, фасона и стиля. Его встретила собака, медленно поводя обрубком хвоста, и он наклонился, чтобы погладить ее по голове единственный раз, с виду порадовав ее безмерно.
— Сар…
Какого черта не открываешь, Фуллер? сказал, надвигаясь, Браун. — А болтаешь… кто этот преподобный Гилберт Салливан, что…
— О нет cap, сказал Фуллер, пятясь в гостиную. — Преподобный тут не присутствует, я тут один…
— Тогда какого черта не открываешь, а болтаешь сам с собой.
— О нет cap не вполне один cap я…
— Так кто тогда… Так, мальчик мой. Рад тебя видеть. Чертовски рад тебя видеть. Фуллер, подай сюда кувшин. Ректалл Браун стоял у кресел перед камином, глядя, как Фуллер направился через комнату к кафедре.
— Фуллер? сказал он вдруг.
— Сар?..
— Ты что затеял, Фуллер?
— Сар? Ничего, cap. Намедни я совершенно покоен и тих.
— Таким и оставайся. Ректалл Браун бросил взгляд на стол, а Фуллер — на собаку.
— Фуллер?
— Сар?
— Обычный бренди кончился, что ли?
— Нет cap но…
— Это я попросил. Можешь вычесть из моего следующего чека.
— Ничего мальчик мой, расслабься. Просто подумал, это тупой ниггер напутал. Ему досаждает алкоголь, говорит, один от другого не отличает. Ректалл Браун устроился в кресле, посмотрел через столик. — Ты какой-то уставший, мальчик мой. Адски уставший.
— На меня лают мелкие псы на улице.
— Какого черта, мальчик мой. Какого черта. Что с ними сделаешь.
— Хочешь сказать, будь ты маленькой собакой на улице, ты бы на меня лаял?
— Так, мальчик мой, какого черта…
— Только эта ваша проклятая дружелюбно проклятая сияющая бестия на меня не лает. Хороший коньяк.
— Послушай, мальчик мой, я хочу с тобой поговорить. Сперва как там картина, над которой ты работаешь?
— Поэтому я и пришел. Она в прихожей.
Ректалл Браун сидел в большом кресле, наклонившись вперед, сложив руки ладонями внутрь на коленях. Теперь он сдвинулся так, что складки на затылке накатили на воротник, и крикнул, — Фуллер!
— Сар?
— Тащи большой сверток в передней, тащи сюда. Это она, мальчик мой? спросил он, оборачиваясь. Ответа он не получил и снова сдвинулся наблюдать, как Фуллер со свертком пробирается между роз.
— Поживей, Фуллер. Ты какого черта творишь, в классики играешь? А теперь положи сюда и открой да поосторожней, чертовски осторожней. Пока разворачивалась коричневая бумага, Ректалл Браун говорил, — Я же просил не привозить эти чертовы штуки на метро. Я же просил позвонить, и я пришлю машину. Сам посмотри, уже отбил угол. Тут он замолчал и набрал воздуха, чтобы сказать, — Какого черта!
Фуллер как раз осторожно отступил на три шага и теперь стоял с видом, который другое лицо облагородил бы до тревоги, но у него оно просто застыло в ожидающем ужасе. Впрочем, взрыв предназначался не ему; но, впрочем же, уйти он тоже не мог.