— Какого черта с ее лицом?
— Сар?
— Я не тебя спрашиваю, Фуллер, черт подери. Куда делось ее лицо? — По всему видать, лишилась через уважительное прошествие веков… — Фуллер! Богом клянусь, Фуллер! Вы оба свихнулись? Проваливай. Озера за толстыми линзами дрожали, как вода, потревоженная ветром. — Это же… Богом клянусь. Так. Говори, какого черта с ее лицом!
— Как говорит Фуллер, она его лишилась по прошествии уважительных лет, проводящих с любовью руками по…
— Хватит! Ректалл Браун опустил голос, а потом и себя в кресло. Он покрылся испариной. — Я тоже устал, черт возьми. Теперь просто скажи, на черта ты ее так повредил. Фуллер, я же велел тебе проваливать.
— Да cap.
— А, возможно диктовать прошлому, что оно сотворило; но насаждать свою волю на то, что оно уничтожило, требует твердой руки и непомерного самомнения. Моя жена однажды мне сказала, что я похож на преступника.
— Что ты сделал с этой картиной, это и есть преступление.
— Супралапсарианский{189} преступник.
Ректалл Браун наклонился вперед, схватившись за колени. — Не надо так смеяться, мальчик мой.
— Почему? Скажи, скажи. Давненько я уже не смеялся.
— Просто нехороший смех, пробормотал Ректалл Браун, посмотрел на поврежденную картину. Потом снова поднял взгляд. — У тебя все хорошо, мальчик мой?
— Да, хорошо. Часто находит ощущение невесомости, или малого веса. Точно. Невесомо, но хорошо. Когда живешь там, где живу я, расстройство печени — редкий случай.
— Я не о твоей печени беспокоюсь, сказал Ректалл Браун, снова опуская взгляд. — Слушай, напиши уж лицо заново, лицо у этой женщины Срезал сразу десять тысяч долларов от стоимости.
И обесчещенная смерть входит в сделку, как мне и говорят. Нельзя ли сигару?
— Тебе?
— Сигару.
— Мальчик мой…
Ректалл Браун следил, как он срывает целлофановую упаковку, начинает срезать конец ногтем большого пальца. — Вот, возьми, сказал он и предложил карманный ножик. — Да не смотри на него, мальчик мой. Срежь им конец проклятой сигары и дело с концом.
— И действительно.
— Мальчик мой.
— В этой комнате ничто не движется. Будь у тебя музыка…
И все-таки дым поднимается.
— Вот! что-то сдвинулось, сокровенное движение там, на противоположной стене… С содроганием он пришел в себя, вскинуть руку к глазам и прошептать, — Не обращай внимания. Показалось, увидел там Патинира, все забываю, что он в мертвой руке{190}, завершил труд земной и на покой ушел{191}. Видишь, как нас втягивает перспектива? Делая идеальные игровые кости. Они должны быть идеальны перед тем, как их подделать. Право! до чего красивые бриллианты. Как пляшут от жизни их изъяны! Не прозрачный обман, как это разделяющее нас замысловатое, хитроумное поле, полное фальши, семь и смертных. Даже не самая лучшая копия. Он уставился, не моргая, на столик и вдруг решил ковырнуть край изображения карманным ножиком.
— Ну-ка! Браун вскинул вперед голую руку. — Она настоящая; эта картина на столе, хватит царапать. Не переживай, сразу после того, как о ней трепал языком Валентайн, я показывал ее настоящим экспертам. Не переживай, буркнул с воинственным удовлетворением Браун, глядя на нее. — Это подлинник.
— Я вижу, что нет, отчетливо донесся шепот с другого конца столика «Семи смертных грехов». — Господи! скопировать копию? и вот так все и началось!
— Мальчик мой, говорит Ректалл Браун и поднимается, чтобы самому закурить сигару и впихнуть себе в неровные зубы. Юношеский портрет висит неподвижно, когда он подходит к нему, и, возможно, как замечал Бэзил Валентайн, служит в какой-то мере очеловечиванию фрагментов движения, составляющих путь Брауна к нему. Подойдя, Ректалл Браун тут же поворачивается к нему спиной — жест оставляет выражение на картине без изменения и затмевает его новым, пришедшим на смену. — Тебе бы девочку.
— Девочку?
— Сколько ты уже без них?
— Без них?
— И я не о чертовой жене, которая вечно висит над душой. Я о девочке. Нельзя жить месяц за месяцем, когда внутри копится столько всего. Естественно, черт, любой поймет, что от такого к черту свихнешься.
Нужно время от времени выплескивать, а то тут любой свихнется. Хочешь, пришлю тебе туда хорошую девочку на пару ночей?
— Но цена.
— Цена? Можно подумать, что смех Ректалла Брауна, упершегося обеими ногами в розы, проходит всю высоту его тела — путешествие тяжелое, осложненное каналами и венами, полостями и прилежными органами, чьи функции прерываются прохождением этой колыхающийся формы, вырывающейся обрывками дыма. — В этом городе ты можешь заплатить за все.