— Допустим…
— Черт возьми, мальчик мой. Мы договорились или нет. У нас бизнес, у нас с тобой. Видишь там книжку на полке, желтую? «Деревья дома». Этот человек — в бизнесе, и у него бизнес со мной. А ты…
— Я…
— Ты все знал, когда начинал, сказал Ректалл Браун, — ты не мог остановиться.
Они замолчали. Линии их взглядов образовывали две стороны треугольника, который был всем.
— Черт возьми, мальчик мой, если бы не наш с тобой бизнес, ты бы уже уплыл. Этот чертов мир форм и запахов, где ты, по твоим словам, живешь, — да ты бы сам стал одним из них. Посмотри на себя, уже почти стал. Богом клянусь, сказал Ректалл Браун, поднимаясь, чтобы взгляд из его глаз больше не пересекал расстояние между ними, сидящими, а падал вместе с тяжестью слов, — ты не можешь сойти с ума сейчас. Я тебе не позволю. Он бросил сигару в камин; и достал новую. — Мне тебе что, Христа в натурщики прислать? Его голос снова повышался. — Мне тебе Деву прислать, чтобы раздвинула…
— Уже поздно.
— Для чего поздно. Продолжай. Говори со мной. А то я как сам с собой разговариваю.
— Стинкеновская «Мадонна». Что ж. Когда ее писал Губерт ван Эйк, это не просто мужчина, писал портрет женщины.
— Ну тогда какого черта это было, объясни уж.
Чувство? Вера? Скажем, ощущение. Спроси Калигулу.
— Вера обязательна? Так и деньги, да сам глянь, у скольких нолей они есть, господи боже. Чувства оставь другим, а сам думай. Ты на них глянь. Им бы только чувствовать, а не думать, и ты на них глянь. Пусть уж чувствуют и верят за тебя, а ты за них будешь думать, иначе окажешься по уши там же, где и все они. На его горле пульсировали под складками плоти две вены, каждая — жизненно важная. Обе подставлялись в приглашении первому попавшемуся клинку.
— Уже поздно. «Лучшая картина и, возможно, наивысшее достижение гения пятнадцатого века Дирка Баутса». Понимаешь? Я должен им сказать.
Ректалл Браун понизил голос. — Как ты и сказал, мальчик мой, Это не так-то просто. Думаешь, им хочется знать? Он не доставал карманный ножик, даже не поискал его в карманах, болтающихся у живота, где тот был привычным обитателем. Он откусил кончик сигары, затем начал ходить туда-сюда перед камином. — Выдающиеся ученые соглашаются, после исчерпывающей экспертизы, что химикат, который идет по пятнадцать центов за галлон, качественней в красивом флакончике с кучей научных слов на этикетке. И люди платят доллар за флакончик, потому что им так хочется. Эти твои картины, думаешь, получишь двести долларов хоть за одну? Нет. Но эти бедолаги по головам пойдут, чтобы урвать ее у меня за тысячи. Они не знают, не хотят знать. Они хотят, чтобы им говорили. Тот, чью фотографию печатаешь со стетоскопом в руках, — он такой же, как эти рукожопые авторитеты. Они хотят признания за находку какой-нибудь старой картины. Как и все те, кто с гордостью покупает химикат по доллару за флакон, те же чертовы люди гордятся, что могут нанять выдающегося авторитета и узнать, чем закупаться в живописи. Если картин на всех не хватает…
— Мы одобряем закон Грешема.
— Только не надо мне о законе, ты меня послушай. Кто выиграет, если ты будешь носиться и всем рассказывать, что сам нарисовал эти картины? Да они на тебя обозлятся как черти, большинство тех, кто их купил. Думаешь, они хотя бы признаются, что заплатили сорок-пятьдесят тысяч за подделку? Думаешь, тебя кто-то поблагодарит?
— Меняю сигару на ту бутылку бренди, ту бутылку коньяка за эту недокуренную гаванскую сигару, которая мне не нравится.
— Думаешь, тебе хотя бы поверят? Да тебя упекут в психушку, мальчик мой. Можешь хоть взять и нарисовать то же самое заново — и тебе не поверят. Подумают, ты свихнулся. Вот что им захочется думать. Мальчик мой, ты обдурил экспертов. Но обдуришь эксперта раз, он остается обдуренным навсегда. Минутку. Сядь. Я не закончил. Кто тебя на это надоумил?
— Карлик, женившийся на высокой женщине. Слышал такой анекдот?
— Это все Валентайн, да? Отвечай. Я тебя о нем предупреждал или нет? Черт возьми, я же предупреждал. Он тебе завидует, мальчик мой, разве не видишь?
— Ты и он очень близки, мистер Браун и Бэзил Валентайн.
— Я его знаю, сказал Ректалл Браун, глядя на сигару в руке. Ее лист начал разворачиваться, и он бросил ее такую в камин. — Я его уже давно знаю, и знаю одно, продолжил он, подняв взгляд, — тебе нельзя ему доверять. Никому нельзя ему доверять. Он в чем только не замешан. Браун шарил в переднем кармане. — Черт возьми, да во всем. Слишком умен себе же во вред. Нож у тебя? Не вставай, не вставай, просто передай, сюда.