— Где-то, полоски полотен, где-то полоски дерева, с краской. Спрятаны, Роза помогала.
— Значит, ты приходил? Ты приходил вчера ночью?
— Или нет?
— Потому что она говорила, Роза, говорила, что видела тебя в зеркале. И мы… Я не поняла. Я заволновалась за Розу.
— Зеркало, там?
— Я тоже тебя в нем видела.
— Чтобы исправить плохой рисунок. Там.
— Под этим? Она поставила котенка на пол, склонившись, выпрямила длинные линии своих бедер и подняла газетный сверток. — Это?
Затем лицом к лицу так резко, что она отшатнулась, ее губы шевельнулись раньше, чем она смогла заговорить. — Ты какой-то не такой, вот и все, что она нашлась сказать.
— Сам не свой?
— Не свой? Когда ты любил меня, тогда…
— Когда ты любила меня?
— Тогда я была на целое измерение больше, а теперь…
— Здесь сплю я, сказала Роза, заглянув в дверь. — Потому что здесь приятно пахнет. Здесь сплю я.
— Прощай, потому что мне пора.
— Это… ты получил, что хотел? спросила Эстер, следуя за ним. — За чем пришел?
— И могу унести.
— Эй, погоди, пока не ушел, сказал Эллери, вставая, — я тут хотел позаимствовать книгу, но Эстер говорит, она твоя.
— Эллери, не надо…
— Да все нормально, вот, сказал Эллери, поднимая «Книгу мучеников» тети Мэй. Он прочитал заголовок, — «История жизни, страданий и торжествующей смерти первых протестантских мучеников со времен зарождения христианства до последних периодов языческих, папских и иноверных гонений…»
— Но, во имя Бога?..
— Еще одна передача вроде этой, понимаешь? Эллери махнул на радио. — Но для других конфессий, например католиков и протестантов. И все такое. Слушай. «В Аретузе некоторым вскрывали живот и насыпали внутрь кукурузу, а затем…» погоди, вот… «высекли, положили на дыбу, рвали его тело с…» вот, «С Марфой Константин, молодой красавицей, некоторые из войск великое непотребство жестокое учинили, сперва изнасиловавши ее, а потом убивши, отрезав ей груди. Их поджарили и поставили перед их…»{199}
— Эстер, прощай, ради Бога…
— Вот, тут еще про мужика, к которому привязали мешочки пороха… это для детей, дети такое любят.
— Эстер, ради Бога, этот человек безумен и опасен.
Эллери подошел с книгой. — Что, он ушел? Уже ушел?
— Да. Да, ушел.
— Ну так и что с книжкой. Чудила он, это точно. Пьяный?
— Ой бери ее, бери, бери.
Эллери вернулся сказать, — Сделай радио погромче, Розе, сидевшей погруженной в звуки, которые то ваяло из тишины, что хранила она.
— Что там было, тот телефонный звонок, Эллери? Ты сказал, что до говорился. Ты нашел доктора?
Он посмотрел на нее, смутно, ссутулившись неровно, словно чело век, перекошенный плугом, которым провел тысячу борозд. — Доктора? Ах тот звонок, нет, я имел в виду, договорился насчет того мужика, который бросился в окно.
— Что?..
— Неважно, это для телерекламного трюка.
— Эллери, ты должен кого-то найти.
Эллери отложил «Книгу мучеников» Джона Фокса. Почесал затылок с неловким видом. Садясь, снова взял книгу и сказал, — В Мартина Лютера била молния, ты знала? Его сшибло с ног, а человека рядом с ним убило, поэтому он и стал отшельником, понимаешь? Только представь такое по телевизору, передача «Комбайнд Электрик»…
— Эллери, Богом тебя прошу…
Он поднял глаза на нее, затем. — Не волнуйся, сказал он, ссутулившись теперь, пожалуй, как Блаженная Екатерина Раккониджская, страдавшая искривлением плеч от возложенного на нее блаженного бремени. — Слушай.
— Шарах, одобренный всеми врачами. Расскажите мамочке о Шарахе — чудесном пробудителе, один Шарах первым делом с утра — и она так и влетит в день. Так что не забывайте, ребятня. Расскажите мамочке о новых научных средствах для жизни современной семьи. Некростайл, таблетка снотворного в форме облатки, глотается прямо как облатка, без пережевывания, без послевкусия. Шарах, чудесный пробудитель. И Рукав. Помните, это туз в рукаве.
— Произнесенное задом наперед. Задом наперед, конечно, Святое Таинство, вывернутое наизнанку, знаешь ли. Бэзил Валентайн стоял с закрытыми глазами, с приложенной к плечу телефонной трубкой. — Да, искупление женщин, если угодно, продолжил он, с трудом удерживая в голосе утомленное терпение. — Ева, наложенное на нее христианством проклятье. Что?.. Да, и жрица на алтаре тоже, месса проводится на ее открытых чреслах, я натыкался на что-то о пекущемся в чреслах хлебе, облатке для осквернения евхаристии, но зачем, Христа ради, тебе понадобилось знать такие вещи? Роман? Но… да, пожалуй, может, если решит, что он разойдется. Но можешь передать своему другу Уилли, что спасение — совсем не то практическое исследование, каким было раньше. Что?.. Как же, просто потому, что в Средневековье верили, что у них для этого спасения есть души. Да. Что-что? «Распознавания»? Нет, это Климент Римский. В основном болтовня, болтовня, болтовня. Молодого человека больше всего заботит бессмертие его души, он отправляется в Египет, чтобы найти волшебников и разузнать их секреты. Считаются первым христианским романом. Что? Да, и правда начало всей фаустовской легенды. Но едва ли можно… а? Надо же, твой друг пишет для очень маленькой аудитории, верно. Между прочим, когда в следующий раз позаимствуешь Лойолу… Так я и понял, но едва ли это подходящее место для чтения Лойолы. Что-что бывает в Ватикане? Плесень на фиговых листьях?..