— И они правы, сказал Валентайн, повернувшись, чтобы увидеть, как он нелепо уселся на пустой мраморной столешнице журнального столика. — Так, мой дорогой друг, будем благоразумны, сказал, приближаясь, Валентайн. — Ты уже выглядишь лучше, гораздо лучше, чем когда пришел. Теперь сядь и расскажи, что ты думаешь с собой делать.
— Сыграй «Звезды и полосы навсегда» — и я буду маршировать по комнате. Сыграй польку «Гром и молния»{207}. Я спляшу.
— Что ты сказал Брауну?
— Я спросил его, Что такое смех.
— И, полагаю, он ответил, что смех отличает нас от животных.
— Он сказал, смех создает настоящее. Сказал, им нужно делиться, и тем самым он создает настоящее. Смех.
— Уж представляю, пробормотал Валентайн. — Но… что вы с ним…
— Мы смеялись. Мы с Брауном, и этот проклятый, дружелюбно проклятый… Он сел, бормоча под нос, потом медленно огляделся и начал уже успокаиваться, как вдруг что-то зацепило его взгляд. — Что это? Он привстал, указывая на картину, висящую на угловой стене.
— Это? повторил Валентайн, улыбнулся. — Вальдес. Хуан де Вальдес Леаль. Знаешь его?
— Где ты это достал?
— Среди никчемных картин, которые Браун нашел в том загородном доме. Эту я попросил, потому что мы такие… друзья.
— И он отдал?
— Разумеется. Поверив, что картина не стоит больше двадцати долларов, отдал мне за пятьдесят… Наблюдая за взглядом, прикованным к картине Вальдеса, словно что-то припоминая, Валентайн спокойно продолжил о своем, — А теперь ты возвращаешься к работе верно? Ты подумал о той моей просьбе? Патинире?
— Все кончено, он содрогнулся. — Клянусь, всем безобразным, он готов. Но ты… Он вдруг начал щипать складки кожи на тыльной стороне ладони. — Зачем ты так со мной? резко спросил он, не поднимая глаз. — Когда знаешь, что ее не существует? просить ее копию? Будто он., реставрировать пустой холст, да. Он меня поскоблил, правда. До сегодняшнего дня, Боже! этот проклятый столик. Бог видит? Invidia, я рос, завтракая и ужиная на зависти, до сегодняшнего дня. И все время это была подделка! Он заговорил, с большим, как никогда, усилием, чтобы контролировать голос. — Копировать копию? с этого я начинал? Всю жизнь готов был поклясться, что она настоящая, год за годом, эта проклятая столешница плавала на дне водоема, я был готов поклясться, что она настоящая, а сегодня? Ребенок бы узнал копию, он осекся, скрутив складки кожи и вены на руке, и осмелился поднять глаза.
Валентайн внимательно наблюдал за ним, жидкая голубизна его глаз затвердела, суженные веки заострили интерес до пытливости: он увидел что-то наподобие слабой попытки изобразить улыбку, но не больше, она лишь промелькнула на лице — и голос уже снова подхватил, А если золота и не было?., продолжая попытку собрать целое из обломков там, где подвели мышцы. — А если того, что я подделывал, и не существует? А если я… если я, я…
— Быть может, если бы ты послушал меня хоть минуту…
— Слушай! Он вытянулся по струнке, пробитый дрожью и оцепеневший, как молния останавливает движение. Ты слышал? шепнул он. Ничто не двигалось. Валентайн смотрел во все глаза, пока не увидел, как губы начали дрожать в резких подергиваниях, — два, три-четыре-пять, шестьсемь… слышишь? ты, у тебя наручные часы? слышишь это? гонки с часами на полке, слышишь, как они несутся? тик, тик-тик-тик, тик тик… вот! наручные опережают. Правда? слушай!
— Ну право, если не можешь…
— Слушай! Я скажу… И потом он медленно опустился обратно. — Нет, все кончилось. Ты испортил, перебив. Но ты их не слышал? гонку? Тик. Тик-тик. Зенон бы не, Зенон… что я имею в виду, прибавь один, вычти что угодно или прибавь что угодно к бесконечности — и сумма не меняется. Слышал? как они нарезали время на обрубки в своей гонке через него? Иначе бы это не имело значения. Но Иисусе! гонка, вопрос на самом деле homo— или homoi—, кто есть кто, но что я имею в виду — кто победит? Иисус или черепаха? Если Бог видит…. Иисусе! слушай, О, любезное мое золото{208}! почему мы рождены столь прекрасными? Вот зачем мы здесь, алхимик и жрец, без изъянов, ты и я. Это правда? Никогда не видел косоглазого жреца? рукоположенного ампутанта? Нет, никогда! Клянусь всем безобразным, кончено! Он сел, щипая складки на тыльной стороне ладони. — А вот, помнишь? Кто это там был, «gettato а mare», помнишь? с якорем на шее? и сброшен, пойман келпи и предан мученической смерти, помнишь? в небесном море. Вот, может, нас ловят, как рыбу.
Валентайн пробормотал, — Что ты пытаешься…
— Делать мумию, но, что я имею в виду — что было первым? сердце или мозг. Что ж, мозг со зрительными долями, его вытягивали через нос за зад… Но сердце шло под самый конец. Он сидел в трепете, губы все еще шевелились на последнем слове, — Под самый конец. Он помолчал; а потом его губы едва шевельнулись, когда он подхватил, — Под проклятыми я подразумеваю исключенных… расчищать дорогу в ад, чтобы дурачить добрых людей. Ловят? что ж, ловят… Ты читал Аверроэса? Что я имею в виду: мы верим в порядок, чтобы понимать? Или понимаем для того, чтобы… нас ловили.